Тег "воспитание"

СЕРТИФИКАЦИЯ.

 

Вчера краем уха слушал новостную трескотню на одном из федеральных каналов. Братья меньшие — психологи вышли с инициативой к думцам: навести порядок в игрушечной сфере. Дескать, продаваемые в магазинах пупсы и машинки «искажают представление ребенка о мире», и необходима сертификация и лицензирование с этой точки зрения. Ни одна игрушка не должна продаваться без разрешения специальной комиссии детских психологов.

Читать далее…




ВОЖДЬ КРАСНОЖОПЫХ.

 

— Ма-ам, а дядя Гриша к нам еще придет? — спросил вождь, оправившись от сна.
— Думаю — да, а что? — мама заглянула в с ночи туманные глазки мальчугана.

Дабы не выказать волнения, как подобает вождю, он гордо рек:

— Скажи ему, что так с детьми не поступают. Их не засовывают в печь и не кидают с балкона….- вождь, чуть было, не расплакался, но, повторяю — положение обязывало.

Потрепав кудряшки малыша, мать предложила не тем будь помянутому дядьке заявить ноту протеста. Откуда ему, замшелому психологу, знать, как обращаться с детьми? Забадяженная в «вайбере» нота застигла злодея в подземелье. Закадычный враг всех вождей мчался на службу в вагоне метро, не без злорадства мусоля в голове подробности вчерашнего.

Прочтя вайбер-ксиву, бармалей расхохотался, отравив без того гадкую атмосферу подземки аэрозолем из желчи, цианида аммония и желудочного сока анаконды. Даже пассажиры в наушниках отольнули от смартфонов, недовольно зыркнули на гогочущего бритоголового джентльмена («кому-то еще в этой стране весело»?), и вновь погрузились в сокрофонное.

Лысый не заставил себя ждать и парировал: «Милейший вождь, в сыром виде детки не удобоваримы. Скажу больше — вы не съедобны. Для придания нежности и сочности вас просто необходимо сбросить с высоты, превратив в отбивную, а уж после — предать огню или, какой еще, термической обработке. Ха-ха-ха…

Читать далее…




IDIOTIA LACUNARIS*.

В-целом,  считаю себя неглупым. Иногда умным. Редко – очень  умным. Еще реже – чрезвычайно проницательным. Почти никогда – гениальным. А, порой, мне приходится Ж.Бексинскийобнаруживать в себе…даже говорить не удобно…м-м-м…умственную недостаточность. Да-да, признаться в этом не легко! Обнажаю нутро своё в порыве навязчивого «эксгибицио».

Туплю, причем, порою, настолько, что в тот момент, не узнаю себя: нет-нет, не может быть, это не я, я не могу быть таким идиотиком! Засек в себе это не вчера. Так было всегда, сколь  помню себя. С тех пор, как мне меня представили. С момента самопеленгования. Самообнаружения. Конечно, эти состояния вовсе не прибавляют мне весу в собственных глазах. Анализирую. Избегаю ситуаций, в которых тупица может проявить себя: здрасьте! Но удается не всегда.

Люди, кои застигли меня в состоянии этой ментальной растерянности, удаляются из шорт-листа незамедлительно и окончательно, ибо тот, кто видел меня слабым – враг мой. До гроба. В-особенности, это касается мужчин. Женщин – тоже, но в меньшей степени. Теткам я даю поблажку, так, уж, и быть.  Ибо ничто так не объединяет сильный пол со слабым, как слабость сильного. Наоборот – нет. Сила слабого не привлекает, сила слабого – пугает. Даже относительная. Тех людей, что видели, какой я бываю дурашка,  побаиваюсь, но бояться не люблю, потому — избегаю.

Читать далее…




Колыбельная пятая. «Черный квадрат».

царь жизниНадо же обладать таким самомнением, чтобы, забравшись столь высоко, выглядеть так невозмутимо. Допускаю, что это плохая подделка под «ультрафиолетовость». Мнить себя сидящим на троне. Но это не трон. Это – эволюционная пирамида. Вершина пирамиды впивается Человеку разумному в самый анус. Зуд ануса пробуждает тревогу. Анальное беспокойство конвертируется в паранойю, шизофрению, то есть. Шизофрения, доведенная галлюцинациями и бредом до крайней степени дистрофии, заканчивается манией величия. Потеряв связь с природой, как снаружи, так и внутри, Прямоходящий ищет связей с Высшими Сферами. Когда Сферы не отвечают, а они, как известно, не склонны к дискуссиям, разговаривает Сам с Собой, полагая диалог с Создателем.

Под пирамидой разумеется история одушевленного сущего в шкурках, коже, чешуе, хитине и перьях, названного Им «меньшими братьями», что действительности не соответствует. Они бегали, летали, ползали и пресмыкались задолго до Его появления. Это Он – их младший братик, но так не считает, ибо тяжко болен много миллионов лет манией величия. Примерно столько же старшие по рождению в этой безграничной семье ощущают свою второ-третьесортность. Сказать не могут, мычат, каркают, ревут.

Все прочие твари, будто бы созданы с намерением тешить Его взор, идти к Нему в пасть, заполнять Его желудок, не дать ему замерзнуть на студеном ветру. Натерпелись за много лет сосуществования на одной планете! Ему претит общность со старшими родственниками, он себя им противопоставляет. Однажды на сие заблуждение Ему намекнул один незаурядный англичанин. Какое счастье, что Инквизиция тогда, уж, приказала долго жить! Ограничились травлей в прессе. С гелиоцентристами, выселившими Его из центра Вселенной, в захудалый спальный район, обошелся круче. Пытал огнем, душил, приковывал, топил. Требовал Своего возвращения в центр мироздания. Ученые выстояли. Живет нынче на космических задворках. На съемной планете. Без «джакузи». Руки, скрещены на груди. Подбородок выше линии горизонта. Откуда эта царственная небрежность взгляда?

Конечно, Его мнимое первенство и исключительность будут иметь смысл лишь до тех пор, пока Всевышний и Гея не создадут что-нибудь посвежее и поумнее, например Homo Sapientissimus (прежний, ну, тот, неудачненький, помнится, был просто «sapiens»). Новорожденный, надеюсь, будет к Предыдущему более толерантен. Как мы – к неандертальцу, питекантропу, или… соседской морской свинке, которую так назвал, тот же, Чел Разумный, хотя она и моря-то не нюхивала…

Геноцид ныне здравствующего на земле Самого Высшего Млекопитающего, что еще хуже, и не в меньшей степени, распространяется на внутривидовом уровне. Не будем углубляться в межрасовые, религиозно-конфессиональные и половые его разновидности. Не в этом цель моя. Хотя, не могу не напомнить очевидного. Любая форма превосходства одного над другим, зиждется, как известно, на неполноценности пытающегося доминировать, реальной или субъективной.

Поговорим-ка лучше о той форме геноцида, которым зрелые представители этого вида не гнушаются в отношении собственного потомства. Здесь нет прямого насилия, как в отношении, скажем детенышей бельков, или,  нерожденных барашков, что извлекаются из овечьего материнского чрева задолго до естестественного «вылупливания», для получения каракуля с очень нежным мехом и блестящими мелкими кудряшками. В отношении детей практикуется самая утонченная форма садизма с «человеческим лицом». «Рахат-лукум с цианистым калием», — как сказал один киногерой.

Но…достаточно мэтафор и аллегорий. Не басни пишем. Да и живем, говорят, свободной стране.

техноребенокЛучшее название этому издевательству над будущим планеты дал забавный итальянский старичок Менегетти.. «Аффективная привилегированность в детстве». Так оно звучит. Перевод с итальянского, на наш, тоже звучит вполне приемлемо. «Все лучшее – детям»! Это почему же им – лучшее? Да кто они такие, что им все лучшее? Они, собственно, ничего из себя пока еще не представляют. Ну, маленькие. Ну, хорошенькие-пригоженькие. Ну, наши. И что?

Я вспоминаю одну красивую, умную молодую даму, которая потеряла своего первенца спустя три дня после его появления. Чертовски жаль! Нет, ребята, я все понимаю. Она ждала, она готовилась, она мечтала, пеленки-распашонки в ассортименте приобретала. Организм ее перестроился, чтоб матерью быть, кормить его грудью. Но случилс-ся вот такой казус, под названием « синдром гиалиновых мембран». Легкие у младенца плохо были приспособлены к дыханию. Что-то во время формирования его крошечного тела, напутали, обычно внимательные, ангелы-сборщики небесного конвейера. Вот и родился он таким неудачным . Очень она его оплакивала. Нормально. Время шло-шло, а печаль ее так и не проходила. Ввалилась эта милая женщина в тяжеленную депрессию. Могилку ежедневно посещала. На могилке той, памятник соорудили дорогой. Себя винила ежечасно в том, что не смогла здорового мальчугана в животике своем выносить. Мечтала умереть. И так вот пять (!) лет. После чего, совсем измаявшись, подалась в протестантство. Я даже не знаю, что лучше? Стала глубоко религиозной женщиной. Молилась, молилась, молилась. Абсолютно вылетела из реального мира.

Окружение считало ее, чуть ли не святой! «Смотрите, — говорили, — как она убивается по собственному чаду. Вот какая сильная материнская любовь». Протестантские священники объявили ее образцом подражания и смирения.

Читать далее…




Колыбельная третья. Андрогинность.

«Храбрость – это не когда ничего не

боишься и уверен в результатах, а

когда знаешь, что дело наверняка

безнадежно…и все-таки идешь, не

отступаясь»…

А.Т. Твардовский.

 Отцовская любовьКак там у «Битлов»? «Энд ай вилл синк а лалабаи-и»? Это я не вам, это для Давида. Вам, если интересно, я предлагаю расположиться поудобнее, оч надеюсь, не заснете. Обещаю, скушно не будет. Так. На чем же мы закончили вторую седативную песнь? А, да, мой милый Мишаня начал являть чудеса жизнеспособности. Со мной были солидарны и неприкрыто радовались верные помощники – Артем и Надежда, верой и правдой бывшие «на подхвате». Псинка Гектор никак не комментировал происходящее, но и он, по всей видимости, тишайше был доволен, что не приходилось теперь круглосуточно поддерживать Мишу в горизонтальном положении. Скорее всего, пес ностальгировал по своей трехкомнатной конуре со всеми удобствами, общей площадью 60 кв.м и тефлоновым диваном. «Ничего, ничего, потерпи еще, собака, — обещал я ему, — скоро мы вернемся к обычной жизни, заживем дома, будем совершать пролонгированные моционы в парке, лечить заблудших, изредка принимать гостей. И женщин, в том числе».

Собака пару раз самоотверженно исполнила роль доблестного Т-лимфоцита, практически спустив с лестницы двух задроченых наркодилеров, которые, будто вирусы через клеточную мембрану, нагло пытались внедриться в квартиру, под предлогом «навестить друга». За то ему была объявлена благодарность перед строем («Гектор – хоро-о-оший») и вручена рафинадно-сахарная грудинка, тут же с треском поглощенная. Все по- павловски. Подкрепление.

Моисейски суля песику скорое возвращение в медово-молочные земли, я одновременно грустил, что все скоро закончится. Мне все больше нравилась возня с реконвалесцирующим Михасиком. Он все еще был слабоват, периодически впадал в детство, особенно к вечеру. Но – главное, у него был отменный аппетит. Купленные в аптеке дизайнерские бутылочки и подогреватель питания за ненадобностью пылились на кухонной полке, в ожидании рождения Мишиного потомка. Он кушал уже сам, маленькой ложечкой, даже твердую пищу. Я старался готовить только самое вкусное. Шпинатный суп-пюре со сливками и пармезаном. Молочные коктейли с замороженными ягодами. Свежевыжатые соки из всего, что можно было приобрести в зеленной лавке. Гурьевская каша с персиковыми цукатами. Пельмени с лососем под икорным соусом. Миша поглощал яства, как шекспировский сэр Джон Фальстаф.

Читать далее…




КОЛЫБЕЛЬНАЯ ВТОРАЯ. ПОДКИДЫШ.

Фото доктора Г.КазаковаПобочным эффектом первой колыбельной, кроме зевоты,  был бы законный вопрос: так-так-так, ты ж мужик, а берешься за тему, приоритетно женскую. Большинство тупо полагает,  что лишь женщина может прочувствовать, пережить и реализовать материнский комплекс. Фигня! В смысле — неправда. Мне приходилось, вот этими, вот,  самыми глазами,  видеть и быть лично знакомым с неотразимыми (в прошлый раз договорились – не идеальными) отцами, что становятся,  в силу ряда обстоятельств,  матерями своим детям.  При отсутствии матери  (ее смерть, уход из семьи),  так и при ее наличии (бизнес, болезнь, договоренность о смене семейных ролей).  Эту радость материнства может испытать любой, если он не чурается косых взглядов, и готов к попранию бетонного принципа, прописанного в букваре, о  маминой раме и папиной  газете, как фетише.  Впрочем, в веке нынешнем, тема того, кто там, как, и  чем  промышляет   в общественной ячейке, давно уж дезактуализирована.  Возможно, она  занимает лишь забавных,  карикатурного вида консерваторов-мужланов (а-ля генерал Лебедь, не тем будет помянут),   да женщин, которые считают, что их  триединственная, а потому,  священная роль – интимное ублажение,   винегретно-борщевое сопровождение супруга, да производство на свет таких же мужланов и борщисток. Хотя, что касается женщин, то мне кажется, что они в большей степени прикидываются последовательницами Елены Молоховец,  из ужаса погибнуть в стародевичестве.

Давид спит, не будем мешать ему, и вполголоса, или, даже шепотом, я расскажу вам о том, как мне пришлось быть  нежной кормилицей одному «ребенку», и пережить даже кризис послеродовой депрессии. «Ребенок», правда,  был не совсем новорожденный.

Ко мне, а это было много лет тому назад, обратился один молодой (лет 30) мужчина. Поведения он был довольно странного. Дружелюбен, но рассеян. Приятен внешне, но суетлив. Не смотрел в глаза. Не улыбался. Двигался  так, как будто все слагаемые его тела, ноги, руки, голова, туловище,  были несогласованными членами  предложения. Что-то в нем выдавало человека, находящегося под влиянием психотропов. Расположив меня к себе приятностью общения, он честно признался, что в течение 5 лет принимает довольно приличные дозы героина. Регулярно. При этом ему  не составляет особого труда оставаться на плаву в плане бизнеса. Он — крупный книготорговец. Речь  его была довольно развита, но не  был он ни интеллигентом, не интеллектуалом и не образованцем.  Звали его Михаилом. Объявивши мне сразу свой диагноз, не юля и не изворачиваясь (бывает редко), он сделал паузу, предоставив мне высказаться об услышанном.

Я вслух выразил некоторое свое удивление, что пятилетнее увлечение столь серьезным наркотиком, тем не менее,  не вызвало кардинальных повреждений в его психике.  Посетовал на то, что, к сожалению, ничем не смогу помочь ему.  «Отлучение» от наркотиков необходимо проводить в условиях специализированной клиники, где наркоман должен быть под неусыпным наблюдением персонала. Я же – частнопрактикующий психотерапевт, не обладающий опытом проведения заместительной терапии. При всем желании подобное лечение невозможно технически.

Миша, с мягкой твердостью произнес:

— Григорий, мне рекомендовали вас, как порядочного человека и доктора, размышляющего нетрадиционно. И потом, я уже слезал с иглы пару раз. Однажды, во время заграничного круиза пару лет назад, и, второй — совсем недавно, около полугода. Залезал на нее сызнова. Вот в чем проблема. Я прочитал кучу научной и околонаучной литературы о наркозависимости. Мне нужен сталкер, как у Стругацких. Мне нужен человек, который способен сопровождать меня после того, как пройдет ломка-абстиненция. Я хочу выяснить, отчего я стал наркоманом?  Прекрасно понимаю, что ни кокаин, ни героин тут не при чем. Меня интересует, родился ли я наркоманом? Или то, что я не могу ни дня прожить без дозы – следствие дефекта воспитания, или детских травм, или перенесенных болезней? Меня не интересует поверхностный подход. Наши общие знакомые говорили мне, что вы диггер(!) от психологии. Не отказывайте мне сразу. Может быть вам нужно подумать? Я заплачу, сколько бы это не стоило.

Он не заискивал и не давил на меня. Я был в смятении. Никогда раньше, и уже потом, ни один человек, попавший в беду, и обратившийся ко мне за помощью, не формулировал так четко и не артикулировал так ясно цели и задачи  преодоления собственных заблуждений.  Что-то  было в нем от военного. От хорошего военного. Я тогда и представления не имел, что действительно попаду на войну.

Смущен я был еще и тем, что этот парень не подходил под образ традиционного наркомана-колдыря с пятилетним стажем. Да и рассуждал он явно симпатично. Но если б сейчас, много времени спустя,  вы спросили меня, согласился бы я повторить опыт общения с этим странным человеком, то и сейчас,  я,  слегка помявшись для приличия, ответил бы «нет».

Итак, Михаил попросил меня подумать. Я и думал. Нет, не то, чтобы, с утра до вечера он занимал внимание мое, но периодически его какой-то мультяшный  образ являлся мне, и, в один прекрасный день я перезвонил ему, назначив встречу. Решил «прощупать» получше.

— Как давно вы принимали героин в последний раз?

— Утром, доктор.

И в этот раз он был учтив, любезен и открыт, несмотря на определенные странности в интонациях, периодически резковатые поднятия с кресла,  и вольные прогулки с жесткуляцией и гипертрофированной мимикой по моему  кабинету-каморочке. Он пару раз подходил к окну, и, с моего разрешения, откупоривал форточку, потом, опять вежливо спросив, закупоривал ее.

Я попросил рассказать что-нибудь о его детстве. Он рассказал, но довольно холодно. Его мама ушла из жизни, когда Мише исполнилось три года. У нее с опозданием обнаружилась неоперабельная форма рака мозга. Решив опередить страшный уход,  уехала из дому зимой на дачу, села под яблонькой в одной ночной сорочке и преспокойно замерзла, как некрасовская Дарья, «в своем заколдованном сне». Малютку растили  бабушка и отец, который тяжело пережил трагическую смерть супруги, долго пил, и только года через два-три вновь женился. Мачеха не была сказочной злодейкой, но пасынка жаловала не особенно. Мальчонка хорошо учился в школе, потом в институте. Женился шесть лет назад. Деток Господь им с супругой долго не посылал. Полгода назад супруга забеременела и была отправлена к родственникам в Италию, где проходила терапию от невынашивания в частной миланской клинике. Должна была там же родить и вернуться домой примерно через полтора месяца. Именно к этому сроку Михаил и хотел «встать на путь исправления». Самым удивительным в его рассказе мне показалось то, что супруга ничего не знала о его романе с героином. Как Моисей: «Не видел, ибо видеть не хотел»…

Героин  появился в его жизни случайно. Пытаясь выяснить на инфернальном уровне причины отсутствия потомства, Миша  увлекся эзотерикой, теориями покойного ныне Тимоти Лири и  здравствующего Стэна Грофа. На милой кислотной тусовочке, в сопровождении ганджубасного дымка с посасыванием пластиночек ЛСД под «пинкфлойдов», кто-то протянул ему порошочек. Кто-кто? Дьявол, конечно!  Попробовать кой-чего «покрепче». Мишаня после «нюху» почувствовал себя чрезвычайно беззаботным и одаренным. В-дальнейшем, он также не видел смысла отказывать себе разок-другой в недельку покайфовать. Постепенно он стал зависеть от «герыча». Для мимикрии, он сначала пил коньяк, чтобы супруга и окружающие не просекли источника  странности его поведения. Удивительно, что влияние наркотика в большей степени сказалось на его физическом здоровье. Книжный бизнес пошел вверх.  После тотального медицинского обследования за границей выяснилось, что состояние его внутренних органов и иммунитета оставляет желать лучшего.

Я поинтересовался, отчего он, при наличии хорошего денежного обеспечения решил «завязать» с наркотиками в родных пенатах. И получил довольно вразумительный ответ:

— У вас доктор, вероятно, сложилось идеалистическое представление о западной медицине. Халтуры в сей области хватает и там. Я решил, что вы мне очень подходите. Зачем платить заграничным лекарям?  Поддержим отечественного врачевателя!

Днем позже я позвонил в психоклинику Вите Шмыкову, врачу наркологического департамента, своему бывшему студенту. Он был мне «должен». Много лет назад я оказал ему  небольшую услугу. Он был неплохим студентом. Не все неплохие студенты становятся неплохими врачами, но все же…  Официально наркологи не очень брали наркоманов на «перекумаривание». Мне, однако, хотелось, чтобы моего протеже попридержали в отделении подольше. Я переговорил с доктором и он пообещал мне, что изоляция от внешнего мира будет сто процентной. Это было тем более важно, что в некоторых клиниках, где лечились наркозависимые граждане, санитары и медсестры на пике абстиненции за деньги передавали им наркоту. Виктор гарантировал, что не только будет загружать Михаила медикаментами, уменьшающими ломку, но позаботятся о терапевтическом восстановлении потрохов пациента, искусанных наркотиком. После он назвал цену вопроса. Она мне показалась запредельной. Когда же я сообщил ее Мише, тот согласился. Он попросил  разрешения иногда мне звонить. Я не возражал. Назавтра он сдался в психушку. С потрохами.

Спустя недельку я  поинтересовался у доктора Вити, как идет лечение моего Миши. Он сказал, чтобы я не беспокоился, де-все идет по плану. Однако через пару деньков мне позвонил Михаил. Вернее, с большим трудом я догадался, что это Михаил. Он что-то гундосил в трубку, просил приехать.

Ненавижу психоклинику! Но делать нечего. Приехал, не без труда проник в отделение. Обнаружил книжного магната в жутком состоянии. Я не истерикую. Он еле узнал меня. Передвигался, как Терминатор, у которого вот-вот сядет аккумулятор. С соплями и слюнями до земли, с плеером в ушах и почему-то одном носке. В застиранной пижаме с лиловыми турецкими огурцами. Речь его была невнятна. Глаза блестели, как контактные линзы. Под героином он мне нравился больше. Боже, чем это они его так? Нейролептиками? Нейролептики – страшная штуковина. Человек, принимающий нейролептики отличается от ни разу их не принимавшего, как «говядина»  от  «коровы». «Нашего» доктора в отделении не было, и мои попытки выяснить, чем и как лечат моего «нарка» не увенчались успехом. Все отправляли меня к доктору Шмыкову, уверяя, что только он, и никто другой, сможет развеять мое смятение. Сам я не мог сформулировать, что мне не нравится в подопечном, но за такие деньги он мог выглядеть бы поприличнее. Даже в таком заведении. Везде халтура! Впрочем, я решил не мешать людям, как говорят американцы,  делать их работу. Я с нехорошим чувством скрытого возмущения покинул больного, оставив пакет зловеще-оранжевых апельсинов на тумбочке. В  вонючей палате с решетками на окнах и прогнившими подоконниками они смотрелись возмутительно празднично и безумно свободно.

Еще через пару, примерно, деньков, обо мне вспомнил мой бывший студент. В телефонной трубе услышал я странные слова. Доктор Витя Шмыков  изо всех сил старался бубнить извиняющимся тоном. Но  невнятно  применяя сложные тоновые и полутоновые модуляции,  насилуя меня придаточными предложениями.

— Григорий Валерьевич, тут такая история вышла неприятная, ну, во-общем, Михаил, ну, которого, вы к нам заложили, мы, ну, должны с ним расстаться.

Я, прям, оторопел, но оторопел я, после, еще больше, когда услышал, почему «они» должны с ним расстаться.

— Мы должны его выписать, ну, за нарушение режима….- продолжал блеять доктор Шмыков, — там история такая…, ну, в-общем,  нехорошая история получилась….

— Стоп-стоп-стоп, Шмык, — прервал я Шмыка, ты че несешь? Мы договаривались на месяц-полтора минимум его запереть, ты о каком нарушении режима говоришь?

— Валерич, он нарушил больничный режим, и мы должны его тотчас выписать! – в Витином голосе появилась визгливая уверенность, усиленная раздражением.

— Ты что мне, блядь,  мозги, компостируешь, какой режим может быть в психушке? Вообще-то, ведь, у вас там ебнутые  лежат!

— Григорий, он вчера задушил медсестру, — выпалил Виктор.

— Насмерть?

— Не совсем, но помял слегка. И искусал. Дело решили утрясти…он ведь лечится у нас, как это… полуофициально. Григорий Валерич, — плачуще взопил мой собеседник, фамильярно перейдя на «ты», — знаешь, ведь, у меня теща – начмед, деньги, что он заплатил, они…они — мимо кассы. Диагноз у него в истории – «хронический алкоголизм». Я не хочу портить из-за него свою карьеру, понимаешь?

Я понял, что взывать к здравопорядочности неполезно и опасно. Витя подраскололся, что произошло. В бедняцком отделении один телевизор. Еще черно-белый «Крым».  Его смотрят и больные, и средний, и самый младший медперсонал. Психиатрические служки сидят на продавленном диване с инвентарным номером на самом видном месте.  Пациенты на полу, на протертом засаленном ковролине, цвет которого можно определить лишь хроматографом.  Субординация.   Мишутка не знал этих строгих правил, при поступлении в клинику они ему не были представлены. Тем более, будучи загруженным всякой психотропной пакостью, он с трудом ориентировался в пространстве, времени и себе. И, кой леший,  его принес на этот телепросмотр? По странному стечению обстоятельств в тот день по телеку казали «Пролетая над гнездом кукушки» Милоша Формана. Это был любимый фильм Михаила. Он примостился на  вакантном пространстве диванчика  подле  санитара и медсестры. Медсестра приказала наркоману пересесть на пол. Он не понял (сделайте скидку на аминазин),  почему при наличии свободного места на диванчике, он, преуспевающий бизнесюга,  должен смотреть телевизор на полу, как какая-нибудь кошка? Ему объяснили еще разок сначала спокойно, что престижный диван – только для випов, а наркоманы и алкаши –  на пол! Не произвело ни мальейшего впечатления. Тогда скверно воспитанная сестричка послала разлиберальничавшегося наркомана-правозащитника на  х….   Он, пробив киселеобразную медикаментозную пелену, отделяющую его мозг от жестокой реальности,   набросился на дамочку и стал душить. Как в фильме. Как Николсон. Образовалась свара. Из сотрудников и больных.  Почти — «Лакоон с сыновьями». Вместо змей – фланелевые, кислотных расцветок психиатрические вязки. Нарушение режима! Изгнание из рая! Виктор закончил повествование вежливым, настойчивым ходатайством  забрать Михаила из клиники.

До меня  доперло, что если я не прибуду и не изыму парня, то эти сквалыги-психиатры все равно дислоцируют  душителя в студеный зимний лес, где он ни за что не  встретит сказочного Морозко и  просто-напросто замерзнет, как когда-то его матушка-великомученица. Делать нечего, взял тачку и поехал в густую снежную чащу на окраине города, где и располагалась заброшенная презренная больничка. Витя не смотрел мне в глаза. А Миша просто не понимал, что происходит. Соплей и слюней уже не было, но вменяемость была так, умеренная. Он узнал меня, и полез лобзаться. Хорошо, что не душить! Когда мы, наконец, получили выписные документы, покинули богоугодный балаганчик и очутились в теплом салоне ГАЗ-31, он, вдруг, не ясно, но осознал — случилась несправедливость и  его выбросили на улицу. Он стал умолять не оставлять его, довести его до дому. Он плакал. Как-то по-детски. Я повез его домой. Деньги нам не вернули.

Мишины апартаменты оказались недурны. Просторная современная, со вкусом обставленная квартира о четырех комнатах. По приезде мой клиент расклеился и ращепился основательно. Родные стены лечат не всегда. Иногда наоборот.  Хныкал, требовал героину, капризничал, снова требовал героину, шатаясь маятником,  колобродил по дому, опять требуя героину. Я уговаривал его прилечь. Тщетно. Он ложился, но, как неваляшка, вскакивал вновь. Всем поведением своим он дал мне понять, что оставлять его одного нецелесообразно. Я пытался выведать у него телефоны его ижевских родственников. С трудом дозвонился до отца. Тот был не совсем трезв и не понял, о чем я прошу его. Мишина бабка была восьмидесяти лет от роду, и, как сами понимаете, не могла быть моей помощницей. Наконец, я вызвонил сестру его жены, кратко объяснив ей,  в чем дело. Она крайне была удивлена,  что Миша – наркоман, но, по мере сил, вызвалась помогать. К нашему счастью, женина сестрица была бездетной разведенкой и работала на дому, занимаясь каким-то мелким бизнесом. Обещала быть к вечеру. Также я выудил одного своего студента, здоровенного сибиряка Тему-Артема, что здорово нуждался в наличности и вызвался помогать мне до и  после уроков.

Я вспомнил, что у меня есть еще один помощник, кавказец Гектор, которого,  несмотря на сложившиеся обстоятельства, необходимо было выгуливать, как минимум дважды в день.

Я решил вместе с псом переехать к пациенту, периодически сбегая на консультации других пациентов, по мере возможности.

Вечером, когда вся разношерстная команда  трех сиделок, наркомана и собаки была в сборе, мы разработали график дежурств у постели больного. Большую часть (как всегда) заботы я взял на себя.

Я предполагал караулить клиента ночью и до обеда, с перерывом на утреннюю собачью прогулку. После – меня сменял приходящий из института  шкаф Тема, и вечером, часа на четыре на дежурство заступала его свояченица, или, как там ее…

Первое, что мы решили сделать – это ошманать квартиру на предмет героиновой заначки. Наркуша с пятилетним стажем не мог не оставить в своей довольно вольготной  халупе тайничка-другого с заветным зельем. Поскольку Надя  чувствовала себя  лучше в квартире сестры и зятя, обыск был поручен ей.

Она, пядь за пядью, с пинкертоновским пристрастием, обследовала хату, но, несмотря на потраченные 5 часов, так и не испытала радости первооткрывателя. Дама была отстранена от дальнейшего расследования. В дело включился я.  У меня был некоторый детский опыт в обнаружении страшных заначек  моего покойного отца. С младых ногтей, тихонько подкравшись, я следил за тем, куда он, в невменяемом состоянии прячет деньги и выпивку. Тайники были в самых разнообразных местах. Зарплату он обычно прятал в книжном шкафу. Книги в нашем доме водились. Беллетристики было мало, зато фолиантов по хирургии, акушерству и гинекологии – предостаточно. Водка же  хоронилась  в чугунном унитазном бачке (как приятно опохмелиться  – постоянно холодная), стиральной машине, на антресолях, в валенках (в зависимости от сезона). Результаты разведки  немедля докладывались маме. С обнаруженного денежного клада мне полагалось три рубля премиальных, плюс шоколад «Аленка» (80 коп.)  за бдительность и верность идеалам, остальное — на книжку в Сбербанк (ассортимент банков был в те времена ограничен). Водка тут же выливалась в унитаз, либо на следующий день, со злорадством и мефистофельским смехом (у мамы это здорово получалось), на глазах у трепещущего с похмелья папы, в кухонную  раковину. Иногда папа, с бодуна, вдруг начинал генеральную уборку в книжном шкафу.  Любой опыт может пригодиться в жизни!

Надежда не оправдала возложенных на ея надежд! Мы, вместе с Артемом, за пятнадцать минут вычислили складик маленьких пакетиков героина  в третьем томе «Жизни животных» Брема (он, как-то по особому фосфоресцировал,  среди других,  в пыли книжной полки), и в дюралевой молочной фляге, доверху заполненной мукой, что хранилась на балконе. Мы огласили пространство Мишиного жилища архимедовским «эврика»!  Интуиция подсказывала, что есть еще, но на сегодня и это было хорошо. Я с гордостью, киношно вскрывал острым перочинным ножичком,  на глазах сообщников, чудо-пакетик. В полиэтиленовую рану совал мизинец, с серьезным видом  осторожно лизал его, и, почувствовав легкое онемение языка,  говорил: «Ага!».

Героин на глазах присутствующих (понятых) тотчас же отправился в красивый датский унитаз, стоимостью не менее тысячи долларов. Михаила караулил Гектор. Ему было приказано «охранять».  Как только обессилевший наркоман, пытался вставать со своего диванчика, собачка тут же говорила: «Р-р-р-ры» и скалилась так грозно и серьезно, как могут скалиться лишь кавказцы. Я имею в виду собачью породу. Хотя, мои знакомые, приходя в гости, называли Гектора «мордой кавказской национальности». Так и говорили, обращаясь к нему: «Ну что, привет, морда кавказской национальности». Ничего не отвечая,  Морда  приветствовала  хвостом. Наш же клиент был ограничен в передвижениях по квартире и изолирован от еще не идентифицированных нами источников кайфа.

Я отпустил членов команды, оставшись с Мишаней один на один. Он все канючил, говорил, что у него сводит руки и ноги, просил сделать укольчик. Спрашивал, не умрет ли?  На сон грядущий я ввел пациенту пять кубиков реланиума, чтобы тот поспал  и дал поспать мне и моему псу. Эта доза снотворного не произвела на охраняемого никакого впечатления. Все испортил героин. Ни снотворные, ни транквилизаторы более не действовали на него. К полуночи у него началось возбуждение. Ему чудилось, что под балконом (квартира находилась на втором этаже) шастают чеченские коммандос с автоматами, он все силился встать и найти в квартире ружье, но пес негостепреимно охлаждал его пыл. Ненадолго. Температура тела  Михи была под сорок. Багрово-красное лицо, красные бычьи глаза. Периоды возбуждения сменялись провалами-абсансами —  книготорговец затихал, как бы засыпал с закрытыми глазами, у него останавливалось дыхание. Вот тогда-то что-то холодное и клейстерно-перламутровое опускалось по спине моей –  казалось, что Миша больше  никогда не сделает вдоха. Я его шевелил, звал…  Вот незадача, думал я, вот помрет он теперь на руках моих, и сошлют меня на Колыму лес лобзиком валить, и надолго. А психиатру, что за нарушение режима Мишку вытолкнул в холодный лес, ничего  не будет, даже если б Мишка и замерз — наркоман он и есть наркоман.  Вот, тот, кого я мысленно уже хоронил,  наконец, делал стридорозный вдох, и я выдыхал. Я испытывал жуткую усталость, но спать не хотелось. Часам к четырем утра, клиент поверхностно задремал, бормоча во сне какую-то ерунду. Позволила себе слегка забыться собака-сторож и я,  сквозь поверхностный сон, продолжал пытаться контролировать ситуацию.

Часиков в полседьмого, перед учебой заскочил студент-Артем, дежурно спросив: «Ну, как вы тут»? Я ответил, что чуть-чуть лучше,  чем Хома Брут,  после первой  ночи с полудохлой ведьмой. Почти двухметровый  и чертовски нравившийся девушкам Тема-Сибиряк (я так и звал его — «сибериан бой») принял у нас вахту на полчасика, пока  невыспавшаяся псяра выгуляет своего невыспавшегося хозяина и справит свои естественные потребности. После теминого ухода на учебу, я пытался дважды покормить Мишу, но он как будто разучился глотать, даже молоко вызывало поперхивание, он кашлял. После рвало желчью. К вечеру он вообще перестал контролировать сфинктеры и мочился в постель. Пока я принимал у себя дома пациентов, свояченица трижды меняла простыни, и, отчаявшись, попросила, чтобы  мы  с Гектором  в ближайшей аптеке купили памперсы соответсовующего размера. К ночи  Мишаня снова зачудил, забредил, загаллюцинировал, забарщил и закуролесил. Требовал девчонок по вызову за триста рублей. К полуночи ему сделалось так скверно, что я вновь испытал холодящее чувство, что вот-вот могу его потерять. Черт меня дернул ввязаться в эту передрягу! Я ненавидел себя, я ненавидел Мишу с его прибамбасами! Для чего мне это все? Подвижничек! Добренький мама-Гриша! Я знал, что с наркоманами работают психотерапевты, вот так же, изолированно сопровождая их, но получают они за это такие дикие бабки, что потом могут два года вообще не работать! Я еще ничего на нем не заработал. Да мне и не нужны были никакие деньги. Мне было нужно, чтобы Миха куда-нибудь исчез, испарился, провалился  куда-то со своей абстиненцией. Я не знал, что мне с ним делать. Мне хотелось рыдать. На хрена эта чертова работа, когда нужно рыться в таком дерьме, какое ни одному говновозу в рождественском сне  не приснится! Никакие лекарства на него не действуют. Он все время блюет, мочится, я все время вожу…какое «вожу», таскаю его на себе в ванну на подмыв, как раненого бойца. Уже дорожку в санузел протоптал!

Вдруг он сдохнет? Что я буду делать с телом? Вызывать милицию? Эти, и подобные им  мысли не давали мне уснуть. Я пошел покурить на балкон, под которым уже разбежались  чеченцы с автоматами. Стояла  лунная ночь, мой лохматый сторож продвинулся поближе к уличной прохладе. Захотелось выпить. В баре подопечного я нашел огромную бутылку «XO» — паршивого, будто бы французского коньяку. Вместо коньячного аромата из горла потащило какими-то мармеладками и ванилином. Я выпил стаканчик этой пакости и успокоился. Мишутка вертелся в полусне,  разговаривая с кем-то неизвестным. Боже, когда же утро?

Как долго будет продолжаться это издевательство надо мной? Я так не уставал никогда. Ни разу в жизни.

Первая и вторая ночи были жалким подобием,  просто гнусной подделкой того, что ожидало меня в ночь №3. Помимо бреда и галлюцинаций, рвоты и температуры, мальчик как-то странно завонял. Смрад, что исходил от него, был кошмарной смесью запаха печенки  и психиатрического стационара. Он перестал мочиться. Понятно,  дело  – швах! Он снова бормотал что-то. Телом иногда пробегали мелкие конвульсии. Дыхание неритмичное. Я подумал, что, с тех пор, как его торцанули из стационара РПНД, он не разу не мылся. У меня появилось стойкое желание его искупать. Неотвязное желание. Будь, что будет. Я набрал в ванну умеренно горячей воды. Напускал в нее ароматной пены производства новомосковского химического комбината, под нехитрым названием «Бодрость», взял осклабшего Мишу на руки, он был нетяжел, и осторожно погрузил в хвойную воду. В ванночке он порозовел, что-то загулил. Мы вымыли все части его телосложения, даже попку и письку. В конце принятия ванны он помочился. На меня. После омовения безвольного,  блестящего, хрустящего,  тела душиком, оно было завернуто в голубенькую лавандово-душистую махровую простынку с головкой. Тельце наркомана с розовой выглядывающей, безвольно трясущейся мордочкой, пока что покоилось в креслице, а на его диванчике застилалось свежее белье, куда он вскоре и был препровожден.

Вы не поверите. Он заснул. Не тем тревожно-поверхностным сном, что прежде, а как младенец, причмокивая во сне, пустив на подушку слюнки. Т-сс! Он спал уже два часа. Я прислушался к себе. Внутри меня начало что-то расти. Это было не тепло, а какое-то чувство красного цвета. Как оно называется? Вы же знаете, что такое синестезия? Это чувство походило на  красный глазок зеленой эвглены, одноклеточной обитательницы луж и болот. Мы ее изучали и в школе и в институте, распластав на предметном стекле микроскопа. Как следует из ее имени – она зеленая, а нервная система представлена удивительно красным глазком. Мне казалось, что внутри меня-зеленого, меня,  грязнозеленого, усталого и отравленного собственной злостью,   появился красный глазок. Этот красный глазок сообщал мне некую уверенность в том, что все будет хорошо. Мне и стало хорошо. Я заснул, сидя в кресле.  Миша проспал шесть часов.

Во время утренней прогулки с собачкой я зашел в аптеку и купил несколько разноцветных бутылочек с сосками. Для кормления моего питомца. Отпустив Тему учиться на врача, я смешал в кухонном  ликвидайзере жирные сливки, яйца, сахар, чуть подогрел эту смесь, зарядил ее в бутылку с соскою,  и к моменту пробуждения малыша уже стоял у его постельки во всеоружии. Миша никак не мог очухаться ото сна, сознание его все еще было спутанным. Ждать было некогда. Он не ел несколько дней, не уверен, что в стационаре он  чем-то питался. Я засунул конец соски ему в рот, он с неподдельным удивлением зыркнул на меня и начал сосать. Он сосал и глядел на меня. Взгляд был нейтрально спокойным. Через несколько минут мне совсем не казалось абсурдным или странным, что один здоровенный дяденька кормит другого, менее здоровенного дядьку, высококалорийной смесью из соски. Выпоив Мишке одну бутылочку, я не стал больше усердствовать, тем более, что его изголодавшиеся желудки и кишки стали исполнять эдакие урчащие симфонии, что ему стало смешно и он заулыбался, впервые со времени нашего непродолжительного знакомства.  Можно было ожидать и срыгивания. Но обошлось. Мое пойло принято. Как только революция в животе пошла на спад, и начался процесс превариваривания белков, жиров и углеводов, Миша сначала сладко зазевал, а после и вовсе отправился часа на три к старому сутяжнику Морфею, высвободив мне кучу времени и энергии для осмысления дальнейшей тактики.

Собственно думать и не особенно приходилось, он сам подсказывал, что и как дальше делать. Я словно попал в какую-то общую с ним струю. Руки все делали сами, а про себя весь день я что-то напевал, и уход за мальчиком уж не казался мне тяжким бременем. Я готовил ему калорийные разнообразные смеси, супики-пюре, сладкие коктейли, которые моментально потреблялись из соски. Холодильник его был набит до отказа всякой всячиной, да и Артем со свояченицей поставляли из ближайшего магазина все, что приходило мне в голову. Ест, значит,  будет жить! Но главный surprise ждал меня впереди.

(продолжение следует).

_______________________________________________________________________________________________________

Детская колясочка, в которой начинается наш земной путь — аналог материнского лона. Какую выбрать коляску — трансформер, разумеется,  — гарантия комфорта и защищенности вашего малыша.




КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ДАВИДА. Предисловие к первому изданию.

Всем еще не родившимся посвящается.

meЭту книгу я написал пару лет назад.   Она о детях. Мотив? Мне очень хочется защитить их. От родителей, и матерей, в-частности. Несмотря на это, с детьми работаю в виде исключения. Почему? Не потому что не люблю. Потому, что за ребенка платит взрослый. И златящий длань мою, полагает, что за эти деньги он вправе диктовать мне, какого ребенка ему нужно сварганить. Где будем талию делать? Посоветовали бы хирургу, где разрезик сделать при аппендэктомии. Были бы посланы. Далеко-о-онечко. Мне посылать не с руки. Я должен быть образцом терпимости и средоточием нейтрального спокойствия – последняя надежда наладить контакт.

Работая с малышами, я не устаю. Они славные. Главная причина утомления — их parentes. Каждый ребенок — наиндивидуальнейшая из индивидуальностей, готов остаться самим собой, хотя себе этого не формулирует. Но мамы-папы-бабушки-дедушки, кажется, навечно застыли в гомерических позах. Творят зло по неведению. Не разбираются в себе. Несчастны. Пытаются воспитывать не только детей, а и друг-друга. Иногда артачатся. Попав в очевидный капкан собственных заблуждений, склизко выкручиваются. При этом учат жизни (!). Меня?

Диалога чаще не бывает. Только монолог. Их монолог. Из дешевой пьески. В исполнении второго состава актеров провинциального театра. Психотерапевтический сеанс является цивильным эквивалентом исповеди. Так? Так вот, исповеди тоже не бывает, бывает проповедь. Их проповедь. Не подразумевающая никаких возражений. Принимайте безоговорочно. Как у Пушкина: «Примите исповедь мою…». Исповедь не принимается, она просто выслушивается (Онегин ошибся?). Не бывает ни раскаяния, ни покаяния. Бывает формализованное: «Мы что-то делали неправильно, мы виноваты, мы понимаем». Это произносится весьма громко, демонстративно, непрочувствованно, интонационно монотонно. Опереточный балаганчик! «Мулен Руж» нижнетагильского розливу. Там,  со сполохами розовыми, с блесточками-звездочками. Думаете, диалога нет только со мной? Ни друг с другом, ни с ребенком. «Он еще маленький, ничего не понимает».

Дети отлично разбираются в свободе. Люди, произведшие их на свет, попризабыли, что ли «это сладкое слово»? Или, почему они насаждают в семьях и в головах детей абсолютно тюремный «стрикт реджим»? Из юных мозгов останки «матросской тишины» извлекаются легко и не травматично. Взрослый же вовсе не согласен расставаться с ролью тюремного пахана, осуществляющего, бля, посредническую функцию меж зеками (дети) и вертухаями (система). Я всегда злюсь. Злость утомляет, как известно. Опускаются руки. После общения с такими взрослыми, мне хочется плакать, как ребенку. Как будто я – их ребенок, а они – мои родители. В башке иногда, правда, проносятся строки Маяковского «Я волком бы выгрыз бюрократизм», в исполнении хриплого, с трещиной, голосом Высоцкого. Да-да, многие взрослые относятся к своим чадам, как бюрократы. Но, если с тюремным паханом еще можно договориться, то с роботом-бюрократом в переговоры вступать опасно – может быть только хуже.

baby

Читать далее…




    Подписка
    Цитаты
    «Да, конечно, собака – образец верности. Но почему она должна служит нам примером? Ведь она верна человеку, а не другим собакам».
    Карл Краус
    Реклама