Тег "кладбище"

ЭНДОКРИНОЛОГИ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ!

 

 




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (окончание).

 

Х. Звонки-звоночки…

Тащились  лета и летели  зимы. Ирочка не подавала признаков жизни. Не выделяла никаких продуктов жизнедеятельности: звонков, писем, визитов, сплетен. Ни гу-гу! А тут, надо же! Небесный диспетчер столкнул нас в елисеевском гастрономе, в центре  Стольной! Да так, что искры посыпались. Прильнув друг к дружке, мы православно похристосовались. Пожара и взрыва наше столкновение не вызвало. Увлажненное  натугой Ирино тело загасило жар встречи. Она перла, как военно-транспортный ИЛ-476,  на борту целую кипу пакетов, кульков и авосечек с занятным провиантом. Милитаристичность ее вида особенно подчеркивал унитазный стульчак из золотистой пластмассы, лихо надетый на шею. У нас такого не продавали. Крышка стульчака была откинута назад, и при ходьбе колотила Иру по спине, что-то вроде елизаветинского воротника. Появись она в таком виде в провинциальном молле, люди б поворачивали головы и улыбались. Москвичам и гостям столицы, казалось, не было никакого дела до пышнотелой матроны, собравшей на себя, как репей, кучу всякой-всячины из окрестных торговых точек. Москва видала и не такое. Мотивы же ирочкиного визита были самые теплые. Приехала в столицу на неделю подкормить с рук своих близнюг. В отличие от ИЛа я был  МИГом на тушинском авиашоу. С «триколором» из задницы. Не  нужны мне были свежие устрицы, ни склизкие стерляди, ни самонагревающийся стульчак. Мил  был сам архаический дух «Елисеевского», что не выветривается столетьями.  Вдохнешь копчено-кофейных ароматов пожилого гастронома, и на душе так молодо делается, так чисто.

Близняшки, в отличие от  мамуси-двоечницы, на «хорошо» и «отлично» перемалывали зубами гранит стомат-науки в третьем «меде». Нарушили, стало быть, семейную традицию. Не пошли по пращуровым стопам в прозекторию. Чистоплюи! Хотя… сложно сказать, что чище: пасть ли среднестатистического матерщинника, останки ли блаженного «подснежника», невинно вытаявшего на лесной проталинке к восьмому марта, на радость вдове,  заимевшей уже нового воздыхателя.

Ирина взяла с меня  слово джентльмена, что, вернувшись от печенегов, мы всенепременно увидимся. Слово я дал. Хотя  уверенности в том, что, подписав протокол о намерениях, мы утолим ностальгическую жажду общения, не было. Ностальгия – вообще не мой конёк. Блаженны, что  выпимши, рыдают под «Битлов»,  «Квинов», иль «Цеппелинов»  и, вынырнув из плошки с холодцом, с надеждой вопрошают: «Помнишь, товарищ»?…. Прошлое вообще представляется мне схожим с кассой взаимопомощи, куда бегут, от довольно спертого воздуха сегодняшнего прозябания, чтоб перехватить глоточек-другой воздуха молодости, с не меньшим содержанием углекислоты.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

VIII. «Memento mori».

Не стань кенский погост заурядным кладбищем, вполне  мог бы реализоваться, как великолепный шоумен и рассказчик, почище Опры и Радзинского. Усади  в ампирное кресло, обряди в тигровый пиджачок от Армани, направь в искреннее лицо его, софиты, оставь с публикой наедине. Часок-другой — все рейтинги б зашкаливали! Зритель не желал бы ничего иного. Вынь, да положь,   ежедневное  «From the Ken’s with love» — «Каждый вечер после работы»,  на «Культуре». Прочие, даже очень либеральные каналы сиротски засохли бы от зависти и безрекламья. Эти прямые эфиры могли б иметь огромное культурно-воспитательное значение. Особенно для тех, чья жизнь – прозябание, со вкусом, цветом и запахом  ливерной колбасы (последним утверждением я вовсе не хочу обидеть всех фанатов, юзеров, и абьюзеров этого сорта колбасы).

Погост привел бы всех нас к истинному пониманию древнейшей мудрости «мементо мори». Мы стали бы добрее, мягче, душевней, где-то… сентиментальнее. Дикие гонки  за золотым тельцом заменили бы  променадом. Да-да, Он приучил бы нас жить, творить, отдаваться любимым и зарабатывать презренный аурум с чувством собственного достоинства. Не как прежде – сломя башку, выпучив глаза, и проламывая, на бегу, черепа ближних.

Много жизнеутверждающих историй и леденящих нутрецо баек мог  рассказать бы кенский погост, ибо ведает обо  всем, что творится в его пределах. Знает всех обитателей, и живых, и не очень. Погост — кладезь знаний! Погост — энциклопедия жизни! Каждая могилка — отдельный файл. Пусть сверху, на надгробье, накарябаны пошлые банальности: фамилия-имя-отчество, родился-помер, звезда-крест-полумесяц-могендавид, скорбят те-то и те-то. Погост  не поверхностен, погост проникает  в суть.

Это блудница-душа, что кидает тело, ветрена, несерьезна, базалаберна, как подросток. Заигрывает с богом,  входит в новое тело,  и никак не повзрослеет.  Отвергнутой  плоти только и остается — жалобно просить  погост о ПМЖ, дабы сокрыть позор тлена. Взамен погост требует правды, правды, и ничего, кроме правды. Переговоры с погостом — момент наивысшего откровения. Вы не можете обвинить его в шантаже, интриганстве, мелочности интересов и желтизне суждений. Погост играет по-крупному, он нейтрален и беспристрастен, для упокоившегося — это последний шанс. Так что, все по-честному. Смерть — величайшее из унижений, уготовленное  на жизненном пути. Погост, поглощая, возвышает. Делает гордыми и недосягаемыми.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

IV. Сказки Кенского леса.

Псу чужда была неожиданная агрессия Кузьмича. Он всем собачьим сердцем любил смотрителя. Особенно пьяного. Говорят, что собаки не жалуют пьяных. Может быть, всякие Жучки, Бобики, и, не приведи господь, Трезоры, действительно не переносят запах алкоголя. Но он был самим Кохером! Кохером,  не переносящим запах спирта? Великим хирургом! Да это просто смешно!  Смотритель, нажрамшись,  или,  выражаясь политкорректней,  неумеренно выказав  почтение  памяти очередного усопшего,  мог часами разговаривать с собакой, после того, как все разъезжались по домам. Нельзя сказать, что Кохер был идеальным собеседником, но  он умел слушать! Болтать-то каждый горазд!

Кузьмич потчевал пса надкусанными пирожками, то с капустой, то с рисом, то с …р-р-р… р-рыбой!  Большее сродство Кохера с печеночно-мясной гаммой было очевидным, но такие именины собачьего желудка  случались не часто.

Порой, раскисшему от гидролизной водки  Кузьмичу общения только с собакой было мало!  Не доставало обратной связи.   Требовалось нечто изящное и, где-то, изысканное. Да-с. Всё, на что ежеразно  хватало его пьяной фантазии, была….  ну, конечно же — ста двадцати килограммовая Фаина Закировна — источник  ласки, секса, заботы, домашней еды и прочих эпикурейских опций. Вспомнив об источнике тепла, Кузьмич запирал контору. Выгонял погрустневшего пса на волю,  и, дойдя, в его сопровождении,  до остановки,  уезжал на последней, громкой, как колесница св.Илии, «скотовозке», в неизвестном Кохеру направлении. Покойники оказывались беспризорными.  Той  ночью за  старшого по погосту оставался Кохер. Разумеется, неофициально.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

III. Директор.

Кладбищенский пес, по кличке Кохер, летел, аппетитно сжимая в пасти что-то неаппетитное. Это зрелище несколько озадачило кладбищенского смотрителя. Смотритель, откликающийся на «Кузьмич»,  прогуливался меж дерев старой части погоста, где, уж много лет, мало кто появлялся из живых. Сторож любил променад с бодуна средь могил именно здесь, предаваясь свободному потоку сознания в стиле  «Улисса». Появление трогательного песика, смеси боксера и колли, приостановило джойсовский майндстрим, что очень смотрителя расстроило. Смотритель даже не мог сказать, что же его больше расстроило. То, что в пасти смешной кудлатый  Кохер игриво тащил полуистлевшую человеческую кисть, или то, что эта сцена с Кохером и кистью прервала его, смотрителя,  актуальную мысль?

До встречи с псиной, мысли Кузьмича текли со скоростию, которую только допускали межнейрональные синапсы, отравленные скверным алкоголем  накануне. Как здоровый и незаурядный пьяница, Кузьмич, относился к похмелью с известным пиитетом. Ценил его паче опьянения. Не рассматривал алкогольно-абстинентный синдром, в отличие от прочих алчущих, как своего рода наказание за «вчерашнее». Некоторое сужение рассудка и снижение пропускной способности мозга, позволяло настроиться  на некую философическую станцию, сосредоточиться на главном, отбросив шелуху суетности и постылой бытовухи. Для него похмелье, со временем, стало чем-то вроде «сатори», при том, что он ничего не слышал о «дзен». Смотритель  сознательно откладывал  момент опохмелки, хотя на погосте проблем с выпивкой не было никогда. Тем более в засушливые годы горбачевской оттепели.

А он и  сравнивал похмелье с летним зноем, когда в томленом, как аптечный сироп шиповника,  воздухе, начинают сгущаться водяные пары, отчего становится трудно дышать, а на горизонте сизыми  какашками кучкуются грозовые тучи, намекая на скорое и кардинальное изменение метеорологической ситуации.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ!

 

 «Химию – в жизнь»!  Вместо пролога.

Ниже описанные события, коим я был случайный свидетель,  имели место в действительности около 13 лет тому назад, и мне ничего не пришлось допридумывать. Если честно, придумать такое и невозможно, будь вы хоть трижды отпетым некрофилом! Происшедшее произвело на меня впечатление. Да так, что я непременно захотел написать роман. Но события на роман явно не хватало. Как ни старался я тянуть придаточные предложения за  яйца, сложносочинять и сложноподчинять, по объему на роман все-равно не тянуло. Потом  написал сценарий, и отправил его Юрию Грымову. Последним я был не только не проигнорирован, но послан на …….й и наречен извращенцем . Два года произведенье-недоносок лежало в черновиках,  чем дальше, тем менее мне хотелось возвращаться к нему. Так и закончилась бы моя писательская карьера, не начавшись, если бы…

Побудительным же мотивом к написанию этой повестушки, главным действующим лицом которой является кладбище,  послужил один анекдотичный случай.

Я лечил одного радикального тридцатилетнего гомосексуалиста-экстремала-маргинала, который, кроме прочего,  «химичил» в местном университетишке. В какой-то момент этот убежденный нарцисс признался мне в глубоком чувстве. Мы это называем эротизированным переносом. Химик хотел делить со мной ложе. Мало ему было студентов-двоечников! Я объяснил, что весьма польщен и даже слезливо тронут таким вниманием к своей тучной персоне со стороны симпатичного молодого ученого, предложив, однако, рассмотреть его непреодолимое желание, как бессознательное не-желание преодолевать сложности терапии. Мы это называем сопротивлением. Химик смеялся надо мной и обзывал всех психотерапевтов гнусными шлюшками, что трахаются ментально с пациентами за деньги. Нельзя отказать ему в проницательности! Порой и такое случается. Трахаемся. Ментально. И за деньги, и, из соображений благотворительности. Но, как вы сами понимаете, ответить взаимностью я не мог. Процесс лечения, мягко говоря, застопорился,  и на сеансах я выслушивал отчеты о его сновидениях, где мы, я и он, предаемся любовным утехам, в довольно экзотических, даже с моей, весьма искушенной, точки зрения,  формах. Повествуя об этом, он неописуемо возбуждался, и потел, как головастик. И пахло от него, в тот момент несвежей лягушатиной. Вам известно мое отношение к лягушкам. Даже на картинках. Не стану утомлять вас многочисленными подробностями аналитического характера, скажу только, что кроме сопротивления терапии, его сексуальное влечение одновременно служило показателем доверия, телесного, по-крайней мере.

Однажды химик, придя на сеанс, сказал, что хочет закончить все и сразу. Из своей маленькой кожаной сумочки, что в народе величают «педерастиком», он извлек маленькую запаянную пробирочку (хорошо, что не пистолет!) с желтоватым порошком, который, по его словам, был не чем иным, как цианистым калием! Химик заявил, что сейчас, прямо здесь, примет яд у меня на глазах. Но прежде, чем сдохнуть,  у меня на глазах он помастурбирует. Он и мне  предложил принять участие в этом безобидном действе!  Сначала  я заподозрил, что он блефует. Потом в голову полезли кадры из американских фильмов про психоанализ, где не вполне уравновешенные люди лишали себя жизни в кабинете терапевта, стрелялись, выпадали из окон и проч. Да что кино! Если человек позволяет себе мозолить свой пенис  на глазах у доктора, отчего бы ему не скушать цианиду?

Мне пришлось собрать в кулачок все свое самообладание, пока он, сидя в кресле, расстегивал молнию своих узких модных джинсов. Он и, правда, достал оттуда аккуратно свернутый, хоть и небольшой, но аккуратный пенис и собрал его в свой кулачок. Эрекция была вяловатой, и у химика плохо получалось. Я сидел внешне безучастный. Смотрел сквозь него, дав себе слово, что завтра же завяжу с медицинской практикой.

— О чем вы сейчас думаете? — Спросил химик, поняв, что пред кончиной ему так и не кончить,  запихивая, наконец,  свое хозяйство в трусы, вызывающе оранжевого цвета,  оценивая мою безмятежность.

— Думаю о том, — нараспев, нарочито, равнодушно-расчетливо, начал я, правильно расставляя ударения в словах,  — что я буду делать после того, как вы выпьете яду-у-у. Что я стану делать с вашим трупом? Как его утилизировать. Механически ли, химически ли, либо оставлю все, как есть, испепелив тушку взглядом. В противоположном случае, ваш уход, случись он, весьма больно ударит по моей врачебной репута-ации, а я очень дорожу своим имиджем. Шутка ли, пациент доктора Казако-ова суициднулся прямо в кабинете. Скандал? Сканда-ал. Милиция. Судебная экспертиза. Зачем мне эти приключения? Так что, мне придется как-то избавляться от вашего бренного тела, сраный, ты, педик! И потом, отчего ты думаешь, что цианид вызывает мгновенную смерть, как в плохом детективе? Нет, еще минут двадцать-двадцать пять, мне придется лицезреть, как ты тут корчишься, захлебываясь в собственных соплях, и блюёшь на мой новый бельгийский экологический чистый джутовый ковролин, а перед смертью еще и обосрёшься, чего доброго, окончательно добив мои эстетические экспектации… После мне придется подняться с дивана, и, мельком глянув на часы, констатировать биологическую смерть…

Химик манерно засопел от злости, но яд глотать, видимо, передумал. Пробирка была возвращена в «педерастик». Пока он одевался в прихожей, я успел в кухне выкурить сигаретку. Он ушел не попрощавшись, кинув мне вслед, что я – холодная гадина. Мне не впервой слышать это определение себя. Я привык.

После ухода его, я, наконец, выдохнул. До прихода следующего клиента оставалось минут тридцать. Мне в голову пришла нездоровая мысль, что пока я пычкал сигаретку, этот злобный гомик мог рассыпать цианистый калий в прихожей. Сначала я обследовал висящее на вешалке пальто – никаких следов порошка. Были еще беговые кроссовки, которые я впохыхах скинул утром. Будто полицейская такса я стал обнюхивать свои кроссовки. Зря! Они пахли чем угодно, резиной, мной, только не вишневыми косточками. Зато весь последующий день мне мерещился запах миндаля…

Читать далее…




Живые и мертвые.

Другой же из учеников Его сказал Ему:
«Господи! Позволь мне прежде пойти и
похоронить отца моего». Но Иисус сказал
ему: «Иди за Мною, и предоставь мёртвым
погребать своих мертвецов».
(Евангелие от Матфея 8:21,22).

Часть 1. Мертвые.

скорбьЕсли вам не нравится, когда посягают на ваши базовые ценности, не читайте эту статью. Я предупредил. Почитайте лучше аномально-сентиментальные откровения моих коллег-блогеров из виртуального созвездия NewBlogStars. О вышивании, или физкультуре, или журнальчик с карамельно-умильным названием «Блог хозяюшки-душечки», автор которого полагает уикэндное совокупление с кухонной плитой и стиральной машиной наивысшей добродетелью современной женщины. Женщины пухлой, сытой, в пушистых тапочках, наивной и эротичной этой наивностью. Кустодиевской женщины среди гортензий и баночек с корнишонами. Женщины, пахнущей мылом с резедой и с большой попой. Женщины, хоронящей себя заживо. Кухня — кладбище. Я уже начал  посягать на ваши базовые ценности?

С возрастом все больше  отмечаю в своем черепе наличие идей, больше походящих на бред реформаторства. Всю жизнь  работаю с несчастными, заблудшими, потерявшимися и нереализованными. Чаще всего получается. Но масштаб не тот! Сколько я могу вылечить людей за свою жизнь? Пятьдесят? Сто?  Как Раневская-мачеха в «Золушке» говаривала: «Эх, жаль, королевство маленькое, развернуться негде»! Вот они и появляются. Идеи. «NowHow».О том, как сделать человечество (в целом) счастливее. Савонаролла, мать его! Только вот незадача — человечество не хочет (не знает, не способно, не может, не мыслит), что можно «коптить» как-то иначе. Что можно вообще жить без копоти. Сопротивляется человечество. Сторонится гедонизма. Полагает, что жертвенность, страдания и сопутствующий им пафос — та же добродетель, что и уход в бытовуху.

Есть в моей иглокожей биографии один одиозный факт. У моих знакомых он вызывает интерес-смятение.  Да, оказавшись в конце восьмидесятых безработным доктором, без пенни в кармане, я пошел работать… на кладбище. Кем? Ну не директором, и не покойником многоразового использования. Гробокопателем. Иду по улице, уволенный из клиники без выходного пособия.По тридцать третьей. С печалью.  Persona non grata. Встретил пациента бывшего. Он предлагает работу могильщика. Я посомневался, было. Да есть очень хотелось. Вот я и стал сотрудником муниципального ритуального предприятия. Это вообще занимательная история. Подробности поведаю как-нибудь в другой раз.

Работаю я на кладбище. Не сразу, конечно, могилки получались аккуратные. Но у меня наставник был хороший, алкаш дядя Вова (1-ый могильщик, как у Шекспира в «Гамлете»). Обучил, матюгаясь. Ах, как он дивно сквернословил! Сен-Санс! Золотой фонд!  С тех пор я такого контекстного мату не слыхивал. Загрущу, бывает. И много лет спустя вспомню Вована. Как он слово «блядь» произносил! Да и не повторишь и письмом не передашь. Как-то с хрипотцой, с подкашливанием, на выдохе: «Ба-а-ллля-я-я-я-ть»! И сразу хорошо сделается. Вот-вот, будто рождаешься, оживаешь сразу. Ни агрессии в этом мате, не пошлости. Гимн мирозданию!

За пару месяцев копания  достиг я совершенства (2-ой могильщик). Как у Ильфа и Петрова: «Что ни гроб — то огурчик»! Работы тогда много было. Конец восьмидесятых, говорю же. Разборки бандитские. Много тогда молодых братков сложило свои белы косточки в могилках собственноручно мною в земле обустроенных. Работа тяжелая, да бесхитростная. Выкопал-закопал. А денежки хорошие. За покойничков народ платит не торгуясь. Сколько скажешь, столько и выкладывают. Покойничек, он же — святой.

ангел скорби

Читать далее…




    Подписка
    Цитаты
    «Всевышний – это комедиант, чья публика боится смеяться».
    Генри Луис Менкен
    Реклама