Тег "Гитлер"

«MEIN KAMPF» — для сугреву!

 

Верно говорят, что суетливость — отличительное свойство человека, которому нечем заняться. Суета-сует. Даже так, суета — суёт, только не туда, куда надо! Я и прощелкал визит в нашу Тьмутаракань  Андрюши Звягинцева. «Андрюша» — это от нежности, а не от фамильярности или амикошонства. Ибо парень этот мне близок, понятен и приятен. Любимому режиссеру, давно уж, со времен «Возвращения», мечтал задать я несколько вопросов. Один из них — что заставляет его снимать кино исключительно о женской деструктивности? Не совсем внятная в первом фильме, очевидная в «Изгнании», и, вовсе, уж, безобразная в «Елене». Три картины — тонкие, изящные, и, будто даже разные. Но в каждой, что ни баба — то гоголевская Панночка, не на ночь будет помянута! Чую, ребята, чую, Звягинцев — человек,  сильно тётками травмированный. На эти, очень интимные, и для меня, темы, хотелось бы чуток погутарить тет-на-тет. Фэйс-ту-фэйс. Глядя в глаза. Но не дадут местные журналюги уединиться, да посплетничать. Станут лезть, словно воспитанники детсадовские к воспиталке, да локотками друг дружку пихать. Вопросья дурацкие вставлять начнут, вроде: какое влияние на вас оказали Бергман и Тарковский, над чем  сейчас работаете? Зловещая Гай-Германика, вот, на такие собачьи вопросцы невозмутимо отвечает, и правильно делает: «Создаю-де, очередной аудио-визуальный продукт»!

Может, и ладно, что прощелкал я встречу с большим художником?

Читать далее…




ПОКАЯНИЕ В РИТМАХ ФОКСТРОТА.

 

Как там, у Антон Палыча? «В Аркадии давали «Корневильские колокола»! 

БилетВ июне же, седьмого,

В восемь пополудни,

«Давали»  Макса Раабе,

Но не в «Аркадии»,

А в «Крокус Сити Холле»,

Что в Москве, на МКАДе.

 

Давно я не был в стольном граде…

 

Да не было нужды.

Не посещал  культурных мест и заведений,

Уж много лет…

 

А тут – сам Макс, ну, Макс,

Что пародировал  нимфетку Бритни Спирс сначала.

Весь мир потом  лежал от смеха.

От Юты до Гонконга.

От слесарей путиловских заводов

До интригана, вроде  Берлускони.

 

«Woops!  I Did It Again»! – крутили комбайнёры в поле,

На «грюндигах» и  «айвах» допотопных,

Что помнили застой и перестройку,

Но все равно кассеты не «жевали».

 

Музцентры привозились до Потопа,

Из наградных поездок закордонных,

Куда крестьян свободно выпускали,

За показатель центнеров с гектара.

В отличие от нас, интеллигентов.

 

 

Доярки то ж, в полпятого утра,

Бурановских коров за сиськи дергали под Раабе.

Удои увеличивались вдвое.

И жирность молока при этом не страдала.

Вполне возможно, что строптивые бурёнки,

Возбужденные раабским трэшем,

Старух-односельчанок вдохновили

Второе место в Евровиденье занять.

 

Вокалом Раабе вовсе не гнушались  — ни  ФСБ,

Ни думские бояре, ни бывший мэр Лужков,

Теперь – опальный брит.

Ни сам ВВ, пока тащился вошью по Рублевке,

На службу в Кремль, под дивный тенор Макса.

(Тем более, ВВ – отлично балагурит по-немчурски).

Он – бывший spy, давненько, уж,  шпионить завязавший.

Без толмача беседует с Ангелой.

 

Колонии  же офисных планктонов

От Раабе «пёрлись» на работе.

Врачи-учителя нашли такое примененье песням Раабе:

В сезон коленопреклоненного труда

Вот на такусеньких участках дачных,  в три-пять соток,

Выращивали свеклу и турнепс,

Под «Cheak to cheak» и «Кein Schwein Ruft Mich An»!

 

 

И пропустить событие сего масштаба невозможно было.

Тем более, что Раабе  числю я в любимчиках своих.

 

Византийская сутолока центра,

Повергла меня в бегство с Комсомольской.

Низвергнут я в кишечник златоглавой –

Метро, что ест людские толпы.

Захвачен был  потоком  человечьим,

Которые живут, жуют, болеют,

Читают, чистят зубы, умирают,

Влюбляются, и в том же объяснившись,

Детишек зачинают  на ходу.

 

Они,  как полчища тупых эритроцитов,

В которых каждый мнит  себя свободною натурой,

Но,  тем не менее, подчинены  законам общим,

Столичного  насоса кровяного.

 

А этот, не похожий ни на что,

И  с детства въевшийся  в подкорку мозга –

Подземки смрад!

Дух  тысячи  людей, металла и резины,

И креозота шпал.

И каждый раз в  пропорциях различных.

 

А новые вагоны? И эр-кондишн на потолке вагонов.

С  вагонных потолков течет вода, куда захочет:

За шиворот, в межбюстье, на «Версаче»,

На лысину твою,

Пока ты едешь, капает,  тошнотно-монотонно.

Как популярная, когда-то казнь.

И лысина сдается.

Не от того ль у  публики столичной  в подземелье,

Приговоренных к смерти лица, депрессивны?

Зачем же обвинять правительство? Налоги?

Коррупцию?  И Путин тут при чем?

Во всем виновен кондиционер!

 

Но как же я попал на супер-шоу Раабе?

Провинциальный доктор-неудачник,

Которому до стольной сутки ехать,

А до Бураново –  рукой подать.

 

БейджЯ был аккредитован на концерте,

Как журналист, писавший  о  таланте Макса.

И часовой подкаст, вы помните, конечно,

Записан мною безупречно чисто.

И тысячи прослушиваний было? Было.

Вы сами мне писали в блог  комменты,

Исполненные искреннним признаньем.

 

Тут неожиданно, одна моя подружка,

Зовущаяся, как богиня – Ника,

Живущая в Москве, в глухом Крылатском,

Соседка  Тины Канделаки-твари,

Владелица журнала «Wanted»,  между прочим,

Блин!  Разместила у себя на сайте,

К­­­­­­онцертный баннер Раабе, очень стильный.

Со  ссылочкой  на  скромный мой подкаст.

 

Она известная в столице журналистка,

Плюс аферистка, плюс авантюристка,

Гораздая  знакомства разводить

С поп-идолами русского розлива.

 

В ее конклаве моложавый Саша Маршалл.

Они на ты. Как будто спали вместе.

Не спят! Ей, богу. Лишь невинно квасят.

 

На дружеской ноге (и только!) с Стасом Пьехой.

Последний любит    с Никою, пощелкать,

Меж пением под «фанеру»,   клювом,

О девках, деньгах, моде, порш-каенах,

Да горемычной жизни,

Наследника поющего семейства.

 

Из Крокус Сити Холла, позвонили,

Да электронной почтой сообщили,

Что скромные мои заслуги заценили,

Пожаловать к седьмому попросили.

И мы аккредитованные были,

И в ложе прессы нас определили.

 

О, Крокус Сити Холл!

Каким высоким слогом я б смог определить твоё величье?

Как Гоголем воспетый Рим, хотел бы,

Зачесть твои заслуги пред Искусством!

Ни ямбом, ни хореем и не хайку, не воспою, не хватит сил, таланту!

Я не Гомер, не Шиллер, не Петрарка!

Не Пушкин, не Некрасов и не Фет!

Прости же, Крокус, ограничусь — белым стихом,

С художественной ценностью плюгавой.

Плохой пародиею!  Скверною подделкой!

 

Я был в концертных залах за границей.

И дивный саунд услаждал мой слух медвежий.

На «Океане Эльзы» был в Ижевске.

На «Статус Кво» в Казани пребывал.

Провинциальный  воздух претит нежным звукам,

Здесь нет Карнеги Холлов, нет Большого,

В Москву, в Москву, в Москву – там только можно,

Со сцены услыхать, хотя б хай фай.

 

 

Ты — дивный вид, хай-течное строение,

Простор, стекло, металл – космический предел,

Гигантский зал на тысяч семь персон.

Какая публика! Устинова Татьяна,

Со мной сидела рядом, ослепляла,

Зеркальными смешинками пайеток,

Своих соседей серых, и в джинсу одетых,

Как призрак  Уитни Хьюстон.

 

Я ждал…когда начнется действо,

И СМС-ки рассылал знакомым,

Что, мол, сижу и счастлив беспредельно,

Порадуйтесь  моей слепой удаче.

А что в ответ, вы спросите, конечно?

«Ублюдок», «Гад», «Завидую», «Подонок»!

«Счастливчик»! «Сука»! «Ненавижу»!

«Пидор»!

 

Концерт начался несколько попозже,

Но не с немецкой стороны дул ветер опозданий,

Педанты немцы начали б во время,

Во время — зал был пуст наполовину…

 

Народ тянулся и тянулся из буфету,

Макс песню спел, вторую, начал третью,

Зал заполнялся, но не торопливо,

Не полностью.

Ведь пел не Стас Михайлов.

 

Народ тепло встречал Паласт Оркестр,

Рукоплесканьям не было конца,

Кричали: «Браво»! «Бис»! «Ништяк»!

И песню про свинью просили.

 

Но про свинью, которой не звонят,

Макс петь не стал, наверное — достало,

Зато пропел романс на русском славно

И объявил «Antrakt».

Концерт Макса Раабе В Москве.

 

Исторья с опозданием повторилась.

И вновь тянулись из буфета люди,

До середины

Следущего акта.

 

Макс был изящен, тонок не телесно,

Хотя телесно он и тонок и изящен,

А голос, словно пение Феникса,

Что песней возрождал былые времена:

Когда готовилась Европа к войнам,

Когда готовилися люди к смерти,

Но танцевали танго и фокстроты,

Чума  – ах, « Dream A Little Dream»!

 

После войны ужасной и кровавой,

Мы стали ненавидеть всех арийцев,

Был запрещен для постановок Вагнер,

Адольфа вдохновитель и пиит.

 

Однако Дитрих, как-то извинилась,

За немцев всех, за злодеянья «наци»,

Перед народом русским,

В покаяньи томном.

И высморкавшись в занавес изящно,

Она впервые спела по-немецки,

На языке,  который,  между прочим,

Весь мир терпеть не может до сих пор.

 

Я думаю, что Раабе, между делом,

Проделывает те же трюки,

И путешествуя по миру, развлекая,

Прощенья просит,

За проделки фрицев.

 

Со мною также в зале были немцы,

Что жаловались на прохладу Холла,

И слушали кумира миллионов,

И кутались в кофтенки, «Кальтен, кальтен»!

Кричали «Браво, Макс»!

Но по-немецки.

Подумал я, что так же в сорок первом,

В том самом месте, где я слушал Рабе,

Их дедушки стояли­ под Москвою,

И мерзли, шли в атаку, снова мерзли.

 

 

Но не сержусь я на народ германский,

Возможно – это и заслуга Макса,

Хочу я выучить  теперь немецкий,

Язык Раабе, Шиллера и Гёте.

«Их либе дих», а не «Ай лав » и «Ти ямо»

Влюбленной девочке шептать, грассируя лукаво.

 

«Ауффидерзейн» поют артисты на прощание.

Но наш народ не отпускает их со сцены,

Ревущий зал, цветы, браслеты даже,

Летят в Паласт Оркестр из зала Крокус Сити.

 

Но гаснет свет, и праздник убегает,

А Раабе завтра уезжает в Вену…

Спускаемся всем залом мы в метро…

Без четверти двенадцать…

Что ж мы видим?

 

На лицах москвичей, дотоле постных,

Вдруг появляются детали просветленья,

Они все вместе и в хорошем настроении,

Разъедутся по разным направленьям.

 

Ах, если б кто-нибудь из нашего начальства,

Покаяться взялся   за злодеянья,

Свершенные не пришлым татем, не Мамаем,

А Ильичом, Виссарионычем и Берьей!

Но не в чести у русских покаянья,

И потому Господь нас ненавидит…

Лица москвичей и гостей столицы в метро тем вечером, и, правда были светлы и невозмутимы. Как там у Паланика? «Безмятежны, как у коров в Индии».

(июнь 2012, Москва, Крылатское — Ижевск, Соловьевская дача).

Dr.Gregory (Крокус Сити Холл).




КОГДА СВЯТЫЕ МАРШИРУЮТ И МУЗЫ ПЛАЧУТ ПОД РУЖЬЕМ…

 

 To Laura Vorontsoff... with tenderness...

Марлен и АдольфС праздником!

Где-то перед Новым 2012 годом в джаз-клубе «12 вольт» я проводил музыкальный семинар. Рассказывал о Максе Раабе, современном немецком исполнителе.

Многие из вас, кто не был на этом мероприятии, попросили рассказать об этом артисте на страницах моего журнала. Я пообещал, но выполнить вашу просьбу смог только сегодня – цейтнот (нем.), мать его! Предлагаю вам радиоверсию  своего выступления. В программе, которую я озаглавил «Культурнахт»,  много дивной музыки и болтовни, не только о музыке. Немного о политике, немного о немецком языке и и совсем недавней истории. Буду признателен, если вы,  прослушав, поделитесь со мной своими ощущениями, впечатлениями, и, благожелательной, конечно же, критикой. И самое главное, надеюсь, что те, кто  не знаком еще с непревзойденным Максом,  полюбят его, также, как я.

Макс Раабе

 




Любовь до гроба.

Название поста происходит, если помните, из детсадовского слогана: «Любовь до гроба — дураки оба»! Воистину, детская «феня», как подвариант субкультуры более точно заценивает понятие «вечной любви», чем все поэты и писатели со дня сотворения мира. Действительно, любовь — форева, это идиотизм, требующий тщательнейшего обследования и лечения таких несчастных. Вечная любовь — разновидность психопатологии, которую прежде принимали за высочайшую добродетель. Стремились к ней, поклонялись. Несоответствие лебединому синдрому казалось явным грехом.

Чтец

Как я пропустил этот фильм? «Чтец» («Reader»). Очень хороший фильм. Навевающий. Обескураживающий. О нем хочется поговорить с кем-нибудь умным. Почему бы не с вами? Меня давно, уж, волнует вопрос, в какой степени люди, с которыми я общаюсь, дружу, сплю и пью, «перепрограммируют» меня. Насколько они своими комплексами участвуют в моей судьбе. Ну, мама с папой, понятно. Их не выбирают. Нравятся — не нравятся. Какие не есть, а все ж родня! А остальные «другие»? Каков регистр моей  свободы и в какой мере мои комплексы заставляют меня пить, спать-есть, дружить-общаться именно с этими «другими»?

Чтец




Фашизм с человеческим лицом.

Если выпало в империи родиться,
Лучше жить в провинции у моря,
И от цезаря далеко и от вьюги…

(И.Бродский, из письма к Плинию Старшему).

 Не очень-то я и жалую фантастику. Не люблю, если честно. Почему? Потому, наверное, что я хронически Кадр из фильма "Гаттака", 1997современный парень, что не любит своего прошлого и очень плохо представляет собственное же будущее. Я, уж, не говорю, про всякое этно-фэнтэзи и прочие разветвления жанра. Собственно, мне думается, что любовь человека к фантастике может являться тестом на его присутствие в реальности. Среди моих друзей-приятелей-подельников нет почитателей  сего формата. Я оставляю любому человеку право читать все, что ему заблагорассудится, но интерес к нему резко падает, если уличаю его в пристрастии к Лукьяненко. Да, и, если честно, шедевров в этой странной области художественной футурологии встречать мне приходилось редко, в современной, особенно. Я не говорю о Леме и Стругацких, до которых, возможно, еще не дорос, пэтому ни Лемма, ни братовьёв я не трогаю своими шаловливыми пальчонками.

 

Отчего автору надобно помещать человеков, кои не изменились со времен грехопадения и последующего увядания Эдема в странные условия будущего? Как может сказаться на человеческом поведении, скажем, мгновенное перенесение в пространстве и во времени, коли распятие Христа особого впечатления на Человечество не произвело? Не произвело! Человек – он всегда один и тот же, хошь, при фараонах, хошь, при Алексей Михалыче, хошь, при Дмитрии Анатольиче (не Донском, и не «лже-«)!

Кадр из фильма "Гаттака", 1997

Читать далее…




СПАГЕТТИ ПО-СИЦИЛИЙСКИ.

«Не трогайте здесь ничего — обожжетесь!
Держите-ка лучше руки в карманах»…

Поль Элюар.

Постер к фильму "Баария".Итальянское кино, как и настоящую итальянскую пасту, можно вкушать так, безо всего. Вхолостую. Сварить в воде и есть. Я имею в виду актуальные макароны. Дорогие. Не лицензионные. Не идентичные. Аутентичные. Из твердой пшеницы, напитанной солнцем Апеннин. Желательно «hand made”. Чтобы и мука, и вода, и соль, и воздух, и солнце — все было родное, апеннинское. Последний фильм Джузеппе Торнаторе «Баария» можно глядеть без «долби», «Full HD”, и, конечно, «3 D”. Все заходит без соуса, диспергированного пармеджано реджано, и, даже без стаканчика «кьянти». Давненько я не видел ничего подобного. Нет, правда, два с лишним часа киноповествования, пролетают мгновением. Кромешный, не характерный для европейского кино, экшн. Два с половиной часа надпорогового смеха и тонкого издевательства над тем, к чему мы, русские, привыкли относиться серьезно и слезливо. Тарнаторе смеется над соотечественниками, пережившими ужасы войны и режима Муссолини (!). Мы же о кремлевских деЯтелях и Великой Отечественной мясорубке вещаем гранитным голосом, с бледными, сугубо траурными лицами, и непреходящим пафосом в глазах, при еле сдерживамых слезах. Ничего ведь не поделаешь. Время было такое. Кто-то Черчилля во всем винит, кто-то ссылается на солнечную активность. Планета, как-то неожиданно свихнулась. Вся. А режиссер смеется! Да. От безысходности лучше ржать!

Читать далее…




Вагнер, любимый композитор Гитлера. Эпилог.

Оставим-ка лучше в покое Вотана (история показывает, что это действительно лучше) с его странной свитою и перейдем, наконец, к имениннику. 22 мая 1813 года родился Рихард Вагнер. Если  бегло серфингнуть по  Рунету, то трудно найти другого композитора, о котором выражались бы столь же восторженно и столь же гневно. «Великий Вагнер!», «Революционер в музыке»! И одновременно: «Сообщник нацистов!», «Идейный вдохновитель германского фашизма!», «Пещерный антисемит»! «Злокачественный юдофоб»!

Рихард ВагнерКак только кого-нибудь из великих просят высказаться о Вагнере, лицо их, как правило, принимает задумчиво-постное выражение. Музыканты не очень горазды его исполнять, а певцы пытаются избежать его арий в своем репертуаре. Вот и земляк мой, Петр Ильич, во время пребывания в Штатах, на вопрос американского журналиста о его отношении к гению немецкого реформатора, со свойственной  философичностью, кисловато ответил, что ему очень трудно соединить в своей голове Вагнера-творца с Вагнером-человеком,  постоянно эпатирующего публику своими находками и выходками.

Действительно, герр Вагнер намного опередил свое время. Он удивил достопочтеннейшую публику не только тем, что приказал на время спектаклей тушить в зрительном зале свет, послав музыкантов в… оркестровую яму вместе с дирижером, требовал настоящего огня и живых лошадей на сцене. Он стал отцом-основателем «звездного пиара», перенятого впоследствии, всей богемной шайкой-лейкой. До сих пор лос-анджелесские промоутеры подкрепляют условный рефлекс интереса к своим голливудским подопечным, используя пути, некогда проторенные маэстро Вагнером. Но если бы великий композитор только рассказывал о себе всяческие небылицы, это – полбеды. Всю жизнь свою он превратил в грандиозный спектакль, со сменой декораций, баталиями, побегами, тюрьмами, преследованиями, любовными интригами, королями, королевами, восстаниями и войнами, и все это – под свою необыкновенную музыку! Путь  его был прометейски-маниакален.

Вундеркиндом он не родился, в отличие от Вольфганга Амадея Моцарта. В начале своей жизни он вообще занимался тем, что лечил  депрессивную мамочку своими непрекращающимися болезнями. Бледно-золотушный, капризный, сопливый мальчишка с лихорадкой на губах, Вильгельм-Рихард выводил свою родительницу из состояния оцепенения тем, что неоднократно был близок к смерти, но, несмотря на все заверения лекарей, что парень «не жилец», каждый раз благополучно выкручивался, видимо для того, чтоб впоследствии написать что-нибудь вроде «Золота Рейна». После очередного выздоровления отпрыска, молодая вдова вновь уходила из реальности, часами сидела, уставившись в одну точку. Вилли-Рикки вновь заболевал какой-нибудь опасной хворью, маменька вновь становилась адекватной, цикл повторялся. Уже после того, как фрау Вагнер выскочила замуж вторично, гениальный «не понос, так золотуха» — вдруг резко перестал хворать, да и какой смысл в болезнях, если родительница вновь стала веселой и жизнерадостной, поменяв фамилию Вагнер на Гейер. Ее новый супруг, Людвиг, был актером и художником, в отличие от отца Рихарда – полицейского чиновника. Как видим, натренированный развлекать свою мамочку расстройствами пищеваренья и насморками, пацан неожиданно попал в театральную среду, что возможно, впоследствии и определило его судьбу. Злые языки, правда, утверждали, что пока покойный герр Вагнер расследовал опасные преступления, его супруга уже встречалась с актером Людвигом, и что, будто сам Вилли-Рикки и есть незаконнорожденный сын Гейера. Но версия «злых языков», возможно, создана спецслужбами Израиля, в отместку, чтобы лишний раз позубатить насчет того, что самый главный антисемит всех времен и народов (после Гитлера, конечно) – Вагнер, на самом деле был банальным полуевреем.

ВалькирияТалант эпатажа продолжил развиваться в подростковом возрасте. Так любимым развлечением Рикки была довольно-таки странная игра, которая поначалу  пугала окружающих. Будущий композитор прикидывался мертвым. Закатив глазенки  переставал дышать. Вернее, он дышал конечно, поверхностно, но у окружающих создавалась полная иллюзия того, что мальчишка преставился. Особое удовольствие ему доставляло так пугать знакомых девочек, дочерей друзей их семьи. Когда его нежные подружки просекли, что юный негодяй лицедействует, то неподдельно скорбели, оплакивали своего рыцаря, обкладывали шелковыми цветочками и с почестями «предавали земле». Во время погребения, одна из них, целовала Вагнера в невинные розовые губки, и он,  под изумленные возгласы юных нимф, оживал. Он вообще предпочитал с детства женское общество, чураясь грубых и дерзких мальчишеских игр. Девочки были ему ближе и понятнее. Он здорово изучил в раннем возрасте их повадки, и , поняв, что им на самом деле требуется, пользовался величайшим искусством соблазнения всю жизнь свою: ему не отказала ни одна дама, независимо от возраста и степени близости  трону.

Надо отметить, что мальчишка довольно много читал, и уже после смерти отчима, пятнадцати лет отроду создал свой первый шедевр в пяти актах <<Лейбальд и Аделаида>>, явно под влиянием трагедий Шекспира и Шиллера». Во время пьесы пафосно и в ужасных муках погибали аж сорок два персонажа(!), и, как в своих мемуарах вспоминает сам композитор, по ходу дела он превращал их в призраков, чтобы чем-то заполнить сцену. Взрослые очень смеялись над первыми драматическими экзерсисами Вили-Рикки. Он обиделся. Но занятия поэзией не забросил. Первое стихотворение Вагнера, что увидело свет в напечатанном виде, было посвящено его школьному товарищу, неожиданно умершему. Рихард так скорбел о приятеле, что написал произведенье трогательное и талантливое .  И в дальнейшем, смерть более,  чем любовь, подвигала Вагнера на создание великих опусов.

Читать далее…




    Подписка
    Цитаты
    «Искусство любят те, кому не удалась жизнь».
    Василий Ключевский
    Реклама