Есть у революции начало, нет у революции…яиц!

 

II. Тестикулярная недотаточность.

В заглавии статьи, конечно же, можно было  оставить «…нет у революции конца». Хотя, тут мы сразу бы влёпались во власть доминирующего стереотипа. Да-да-да! «Конец»  издревле считался символом … сами знаете чего. Но это глубоко ошибочно. Критически ошибочно. Катастрофически ошибочно! Фатально! Считать конец символом мужественности. Судить о мужественности по символу. Концу мужественности. А, вот, отсутствующие яйца отражают  евнухоидизм  лучше, нежели  отсутствие конца. Это – принципиально! Конец без яиц мало что значит.  Яйца  придают мужественность  без конца. Яйца – материальный носитель мужественности, не символический. Конец —  лишь измененный кровеносный сосуд. Всего-то! И, кстати, с моей точки зрения,  измененный не совсем удачно. Если бы я был…сами знаете, кем, я бы максимально упростил конструкцию. Сделал ее более надежной. Процент отказа конца стремился бы к нулю. Процент возврата — еще ниже. Но я не бог. И улучшение конца не в моей компетенции. Но, бог с ним, концом!  Лишь яйцо, а лучше – два, придают смысл этому забавному выскочке. Парвеню. Троллю. Да, он больше всего, по-характеру схож с троллем.  Такой же визгливый, невзрачненький, даже страшненький, но очень зазнаистый, занозистый, понтоватый, истеричный, егозливый и залупястый. Все время с угрожающим выражением…

Слово «конец» — субкультуральное, разговорное, но общеупотребительное. Чаще оно, в своем основном значении, обозначает финализацию, полную завершенность, прекращение процесса. Например: конец фильма, конец пути, конец демократии, тебе – конец!  В смысле «конец – делу венец». Когда слово «конец» употребляется в анатомическом смысле, оно, видимо, предполагает завершенность мужскости.

Мужик без конца (не в смысле – forever) – все равно мужик, только без конца. Без яиц — требуется заместительная гормонотерапия.  Чтоб не превратиться  в противоположное. В женщину, то есть. Еще не запутались?  Не станем использовать «конец» в его жаргонно-символическом значении. Пусть отсутствие «конца» означает лишь перманентность – и только.

Читать далее…




Есть у революции начало, нет у революции…яиц!

 

I. Порок.

Мучительно желаю признаться вам в одном грехе. С присущим мне простосердечьем. Мечтаю облегчить душу. Я делаю это публично и впервые. Не знаю,  дар ли это божий,   следствие повреждения умом, или порочность сути моей? Или – все вместе? Допущу, что после откровения, в искренности которого  можете не сомневаться, вы  водиться со мной не захотите. Станете избегать или презирать. Или сочувствовать? А, может, завидовать. Как раз невозможность предугадать решение ваше и рождает смятение помыслов и чувств. Была-не-была!

Уф-ф!   Я…я… вижу  людей… голыми. Не представляю, а вижу. Помните, покойный граф  Лев Николаевич, в «Войне и мире», отмечал, что мужики раздевали Элен Безухову (Куракину)  глазами? Я никого не раздеваю. Само собой получается. При полной  с моей стороны пассивности и невозмутимости. Не все окружающие, в чем мать родила,  предстают, правда, а лишь те,  в-основном, кто  интересен, чисто человечески и сексуально. Ежели я сопротивляться пытаюсь сему искусу, то нагими предстают и те, кто неинтересен, и, даже неприятен. Ежели он в пиджаке от Версаче тебе противен, то без трусов-то и подавно. «Отворотясь не наглядишься» — как говаривала моя прабабушка. Но самое отвратительное – я чую запахи их голеньких, беззащитных  тел.  Никогда не думал, что одежка так скрывает телесные миазмы. То есть, вот так – не только лицезрейте нас, убогиньких, но и нюхайте на здоровье. От большинства несет чёрт-те чем! Есть, конечно, отдельные особи, что телу уделяют достаточно внимания. Но это, в-основном, дамы, что, несмотря на тщетность предыдущего опыта, еще надеются на чьё-то, там внимание. В последний раз, катаясь в московском подземелье, был в шоке: «И голые с ай-пэдами в метро», это хуже, чем мальчики кровавые в глазах.

Читать далее…




ДО СВИДАНИЯ, ДОКТОР ХАУС.

 

(Мысли, навеянные просмотром последней серии последнего сезона сериала).

«Рак – это так скушно»! – последняя фраза, которую произносит герой Хью Лори в кадре.

Поверьте – это и в самом деле скучно. А что весело? Жизнь, скорость, ритм, приколы, диагностические ребусы, шлюхи, викодин, порнуха по вечерам.  Хаус умер (для всех). Да здравствует Хаус!

«Люди не меняются»! «Все врут»! «Все идиоты»! «Я не буду с тобой спать: хватило и одного раза»! Поверьте, знай, мы получше английский, растащили б «Хауса» на цитаты. Как «Кавказскую пленницу» и «Брильянтовую руку». Англоговорящий-то  мир растащил.

Я удивляюсь тому, что люди, никак не связанные с медициной, являются фанатами этого восьмилетнего сериала. Спрашиваю, в чем дело, что увлекает? Не могут сформулировать, улыбаются, говорят — прикольно.

 

Хью ЛориЕсли поверхностно, то, думаю, что феномен Хауса – это феномен самого Хью Лори – потрясающего английского актера, певца и писателя. Почитайте, хотя б его «Торговца пушками – уписайтесь от смеха». Он постоянно небрежен, не глаженные сорочки, всегда безупречные кроссовки и довольно конструктивный цинизм. Согласитесь, особенно дамы, Хью – симпатяга! Тем более, что в друзьях у него сам Стивен Фрай. Еще не читали? А! В кино видели? Недурно?

Читать далее…




РЕТРОВАГАНТНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ.

 

Марусенька   увлекла  меня в танце. Или я её? Ладно, оба увлеклись. Нахлынуло. Под безнадежно-«аббовое» “The Day Before You Came”. Как 35 лет назад. Ё!  После занятий. На первом курсе. В тот день была лекция по анатомии. Тогда мы «увлеклись»  под их же «Ватерлоо». Пред тем,  взяли бутылку «бехеровки» в ближайшем сельпо. Помните  сельшопы? Прообразы моллов капиталистического будущего.

В них продавали все, что душа пожелает. Душе угодны были: люстры пластмассовые «под хрусталь», лавровый лист в ассортименте, влажноватое печенье «Шахматное» с привкусом плесени,  ДСП-шные вафли «Артек», кофейный  желудево-цикориевый напиток «Арктика» с белым медведем на упаковке(?), грязно-голубые майки-алкоголички, соленые огурцы, дамские рейтузы…  Непонятно, что б это была  за дама?

Девочки где-то доставали с риском для чести и достоинства хэбэшные «недельки». Набор тонких коттоновых трусиков с надписями: Sunday… Monday…, и вплоть до воскресенья. Включительно. Главное – не быть застигнутой в среду во вторничных. Приучало к порядку.  Каждому дню – своё.  Но в открытой продаже «неделек» не было. Как вам выражение: трусы из-под полы? Подпольные трусы побуждали к  антисоветскому ропоту.

Читать далее…




«Двоюродный брат из деревни».

 

«Джеймс»…«Джеймс Браун». Похоже на название  бурбона? Или блокбастера про наркомафию?  Но это не виски, и не кино, а имя-отчество собаки моих московских друзей, Ники и Валерика.  Шоколадный лабрадор. Нос на полтона светлее, почти песочного цвета,  мокрый, студеный и сочный, как спелая виноградина без кожицы.  Глаза ангела.  Зато характер бесовской. Не пес — ветер! Чаще — переменных направлений. Неожиданно – порывистый.  Иногда шквалистый. Штормит безо всякого штормового предупреждения. Но, как и всякий домаший питомец, обласкан, любим и облизан своими хозяевами и почитаем, как самая-самая собака на свете.

Джеймс Браун

 

Я не был ему представлен прежде. Этому ехидному лабрадору. Немного волновался, как он воспримет мою экспансию. Я  бы мог остановиться в отеле. Также в столице  живут несколько дам, которым,  в молодости, я был приятен. Но чего можно ждать от бывших подружек (и от себя) теперь, когда отказ женщины  воспринимается с большим облегчением, чем согласие? К тому же Ника была настойчива, топала по телефону ножкой, и выказывала обиду, говоря, что я буду самый настоящей Schwein, коли не позволю её слежавшемуся в сундучке,  гостеприимству проявить себя, развернуться в полной мере.  Тем более, что я – не свин! И терпеть не могу гостиниц! Отечественных,  в особенности. В Москве, кроме того,  прописаны две довольно близкие родственницы, но они, если честно, натуральнейшие  ведьмы, и, всякий раз не прочь  вовлечь меня в свою инфернальную междоусобицу. Лучше, уж,  быть покусанным представителем Kina Familiaris, чем одноплеменными, племянницами, то есть. Кроме того, укусы собак заживают довольно быстро, человеческие – долго, оставляя после себя уродливые шрамы и келоидные рубцы. Всегда!

Читать далее…




Эскулапы просят огня!

Ну, что ж, теперь можно и прозы… Прозы жизни? Нет, прозы смерти, в рассматриваемом контексте. Сегодня – День медицинского работника, то есть, день тех, кто нас от этой самой прозы призван спасти и охранить, возвратив в поэзию витальности. Однако, все мои коллеги, коих я пытался проздравить с этим замечательным профпраздником, сегодня еще мертвецки пьяны. Начали еще в пятницу, на работе. Кто спирточком, под огурчик, кто принесенным небогатым пациентом (конечно – сладким) винцом, под побелевшую от возраста конфетку-ассорти… Я не пьянствую сегодня, ибо праздник этот кажется мне неправедным. Что отмечается-то? Коллегиальное противостояние врачей? Кому? Больным? Начальству? Системе здравоохранения, частью которой врачи являются? Самим себе?

 

Система здравоохранения. То есть забота наших старших братьев (выглядят они младшенькими, особенно, после того, как одного из них, принародно недавно раздел Познер) о нашем здоровье? Уверяю, забота эта – чисто декларативная. Винца-пивца до десяти утра не продают? Недавно, именно без десяти десять мне срочно понадобилась бутылочка сухого брюта «Мартини». Для одной достойной дамы. Цена, понимаете, соответствующая. Подхожу я с двумя баллонами шампусика к кассе, кассирша говорит, что продать невозможно, до десяти аппарат не пробивает. Я предлагаю бабло наличными и не требую чека. Я тороплюсь. Мне – срочно! Отобъешь потом, девочка! «Нет, — говорит, — невозможно, над нами видеокамера и все фиксируется, меня, — говорит, — из-за вашей утренней любви к шампанскому, того…уволить могут»! Бросаю ей на прилавок две по тысяче (100 р. чаевых получается), хватаю бутылки…а она в звоночек позвонила и ко мне бугай такой, охранник, из глубины зальчика, продвигается. И тоже: «Не положено. Закон нарушаете. Поставьте бутылки. Заберите деньги. Ждите 10 минут. Потом все повторите в обратном порядке». Я и подумал: ладно, 10 минут подождать в этой стране – не такое, уж и большое унижение. Забота о нас. Чтоб до десяти мы не опохмелялись «Мартинями» за кусок деревянных. Подождал. Отбили. Выпустили. И сопроводили взглядами превосходства, и кассирша, и охранник. Очень удобный закон: и народ от ранней опохмелки защищает и плебсу дает возможность прочувствовать собственную значимость надо мной, кому с утреца «Мартини» потребовалось. Причем неоднократно видел я, как господам с трясущимия руками продавцы и охранники шли на встречу, и откуда-то из-под полы, в обход закона доставали заветную чекушечку, или баллон теплого «Жигулевского» во внеурочное время. Хрен знает, может для него 10 минут и вечность. Они – алкаши, свои, то есть, а этот, в очках, одет прилично, ванну принимал не неделю назад, шампанским, блять, с утра, затоваривается….закон суров – но это закон!

 

О заботе о здоровье. Ну…тут, уж, без иллюзий. Москва. Крылатское. Рублевское шоссе. Путин едет в Кремль, или, из Кремля, неважно. С Византийской помпой, понятно. Около его кортежа образуется пробка, где стоят с мигалками четыре «скорых». С мигалками! Врачи этих машин вступают в дискуссию с полицейскими, что обеспечивают проезд Главы. Но, как говаривал когда-то Жирик, не умеют они вести дискуссию. Менты жезлами отгоняют эскулапов. Эскулапы нервно курят около своих машин. Допускаю, что кто-то в этих машинках умирает, истекает кровью, или рожает, причем, как-то неправильно рожает. По хер!

 

Стало быть, на самом-то деле, по-серьзке…вся это забота практически ничего не стоит. Старший брат циничен, безразличен, может быть, просто туп? Ему не интересно с нами?

Не знаю. Врачи, то есть люди, что по ту сторону баррикад системы здравоохранения, обыдлились, как и Глава, стали циничны, безразличны, тупы и так же, как Он, жадны. Им не интересно стало лечить и вылечивать. А когда дело без интересу? «Без огоньку»! Какое ж это дело? Интерес – впереди всего бежать должен. Хоть впереди управления народом, хоть впереди аппендэктомии.

Че тут праздновать? Незакончена дачная веранда. Пойду пилить или строгать…

 Doktor, Doktor.

 




ПОКАЯНИЕ В РИТМАХ ФОКСТРОТА.

 

Как там, у Антон Палыча? «В Аркадии давали «Корневильские колокола»! 

БилетВ июне же, седьмого,

В восемь пополудни,

«Давали»  Макса Раабе,

Но не в «Аркадии»,

А в «Крокус Сити Холле»,

Что в Москве, на МКАДе.

 

Давно я не был в стольном граде…

 

Да не было нужды.

Не посещал  культурных мест и заведений,

Уж много лет…

 

А тут – сам Макс, ну, Макс,

Что пародировал  нимфетку Бритни Спирс сначала.

Весь мир потом  лежал от смеха.

От Юты до Гонконга.

От слесарей путиловских заводов

До интригана, вроде  Берлускони.

 

«Woops!  I Did It Again»! – крутили комбайнёры в поле,

На «грюндигах» и  «айвах» допотопных,

Что помнили застой и перестройку,

Но все равно кассеты не «жевали».

 

Музцентры привозились до Потопа,

Из наградных поездок закордонных,

Куда крестьян свободно выпускали,

За показатель центнеров с гектара.

В отличие от нас, интеллигентов.

 

 

Доярки то ж, в полпятого утра,

Бурановских коров за сиськи дергали под Раабе.

Удои увеличивались вдвое.

И жирность молока при этом не страдала.

Вполне возможно, что строптивые бурёнки,

Возбужденные раабским трэшем,

Старух-односельчанок вдохновили

Второе место в Евровиденье занять.

 

Вокалом Раабе вовсе не гнушались  — ни  ФСБ,

Ни думские бояре, ни бывший мэр Лужков,

Теперь – опальный брит.

Ни сам ВВ, пока тащился вошью по Рублевке,

На службу в Кремль, под дивный тенор Макса.

(Тем более, ВВ – отлично балагурит по-немчурски).

Он – бывший spy, давненько, уж,  шпионить завязавший.

Без толмача беседует с Ангелой.

 

Колонии  же офисных планктонов

От Раабе «пёрлись» на работе.

Врачи-учителя нашли такое примененье песням Раабе:

В сезон коленопреклоненного труда

Вот на такусеньких участках дачных,  в три-пять соток,

Выращивали свеклу и турнепс,

Под «Cheak to cheak» и «Кein Schwein Ruft Mich An»!

 

 

И пропустить событие сего масштаба невозможно было.

Тем более, что Раабе  числю я в любимчиках своих.

 

Византийская сутолока центра,

Повергла меня в бегство с Комсомольской.

Низвергнут я в кишечник златоглавой –

Метро, что ест людские толпы.

Захвачен был  потоком  человечьим,

Которые живут, жуют, болеют,

Читают, чистят зубы, умирают,

Влюбляются, и в том же объяснившись,

Детишек зачинают  на ходу.

 

Они,  как полчища тупых эритроцитов,

В которых каждый мнит  себя свободною натурой,

Но,  тем не менее, подчинены  законам общим,

Столичного  насоса кровяного.

 

А этот, не похожий ни на что,

И  с детства въевшийся  в подкорку мозга –

Подземки смрад!

Дух  тысячи  людей, металла и резины,

И креозота шпал.

И каждый раз в  пропорциях различных.

 

А новые вагоны? И эр-кондишн на потолке вагонов.

С  вагонных потолков течет вода, куда захочет:

За шиворот, в межбюстье, на «Версаче»,

На лысину твою,

Пока ты едешь, капает,  тошнотно-монотонно.

Как популярная, когда-то казнь.

И лысина сдается.

Не от того ль у  публики столичной  в подземелье,

Приговоренных к смерти лица, депрессивны?

Зачем же обвинять правительство? Налоги?

Коррупцию?  И Путин тут при чем?

Во всем виновен кондиционер!

 

Но как же я попал на супер-шоу Раабе?

Провинциальный доктор-неудачник,

Которому до стольной сутки ехать,

А до Бураново –  рукой подать.

 

БейджЯ был аккредитован на концерте,

Как журналист, писавший  о  таланте Макса.

И часовой подкаст, вы помните, конечно,

Записан мною безупречно чисто.

И тысячи прослушиваний было? Было.

Вы сами мне писали в блог  комменты,

Исполненные искреннним признаньем.

 

Тут неожиданно, одна моя подружка,

Зовущаяся, как богиня – Ника,

Живущая в Москве, в глухом Крылатском,

Соседка  Тины Канделаки-твари,

Владелица журнала «Wanted»,  между прочим,

Блин!  Разместила у себя на сайте,

К­­­­­­онцертный баннер Раабе, очень стильный.

Со  ссылочкой  на  скромный мой подкаст.

 

Она известная в столице журналистка,

Плюс аферистка, плюс авантюристка,

Гораздая  знакомства разводить

С поп-идолами русского розлива.

 

В ее конклаве моложавый Саша Маршалл.

Они на ты. Как будто спали вместе.

Не спят! Ей, богу. Лишь невинно квасят.

 

На дружеской ноге (и только!) с Стасом Пьехой.

Последний любит    с Никою, пощелкать,

Меж пением под «фанеру»,   клювом,

О девках, деньгах, моде, порш-каенах,

Да горемычной жизни,

Наследника поющего семейства.

 

Из Крокус Сити Холла, позвонили,

Да электронной почтой сообщили,

Что скромные мои заслуги заценили,

Пожаловать к седьмому попросили.

И мы аккредитованные были,

И в ложе прессы нас определили.

 

О, Крокус Сити Холл!

Каким высоким слогом я б смог определить твоё величье?

Как Гоголем воспетый Рим, хотел бы,

Зачесть твои заслуги пред Искусством!

Ни ямбом, ни хореем и не хайку, не воспою, не хватит сил, таланту!

Я не Гомер, не Шиллер, не Петрарка!

Не Пушкин, не Некрасов и не Фет!

Прости же, Крокус, ограничусь — белым стихом,

С художественной ценностью плюгавой.

Плохой пародиею!  Скверною подделкой!

 

Я был в концертных залах за границей.

И дивный саунд услаждал мой слух медвежий.

На «Океане Эльзы» был в Ижевске.

На «Статус Кво» в Казани пребывал.

Провинциальный  воздух претит нежным звукам,

Здесь нет Карнеги Холлов, нет Большого,

В Москву, в Москву, в Москву – там только можно,

Со сцены услыхать, хотя б хай фай.

 

 

Ты — дивный вид, хай-течное строение,

Простор, стекло, металл – космический предел,

Гигантский зал на тысяч семь персон.

Какая публика! Устинова Татьяна,

Со мной сидела рядом, ослепляла,

Зеркальными смешинками пайеток,

Своих соседей серых, и в джинсу одетых,

Как призрак  Уитни Хьюстон.

 

Я ждал…когда начнется действо,

И СМС-ки рассылал знакомым,

Что, мол, сижу и счастлив беспредельно,

Порадуйтесь  моей слепой удаче.

А что в ответ, вы спросите, конечно?

«Ублюдок», «Гад», «Завидую», «Подонок»!

«Счастливчик»! «Сука»! «Ненавижу»!

«Пидор»!

 

Концерт начался несколько попозже,

Но не с немецкой стороны дул ветер опозданий,

Педанты немцы начали б во время,

Во время — зал был пуст наполовину…

 

Народ тянулся и тянулся из буфету,

Макс песню спел, вторую, начал третью,

Зал заполнялся, но не торопливо,

Не полностью.

Ведь пел не Стас Михайлов.

 

Народ тепло встречал Паласт Оркестр,

Рукоплесканьям не было конца,

Кричали: «Браво»! «Бис»! «Ништяк»!

И песню про свинью просили.

 

Но про свинью, которой не звонят,

Макс петь не стал, наверное — достало,

Зато пропел романс на русском славно

И объявил «Antrakt».

Концерт Макса Раабе В Москве.

 

Исторья с опозданием повторилась.

И вновь тянулись из буфета люди,

До середины

Следущего акта.

 

Макс был изящен, тонок не телесно,

Хотя телесно он и тонок и изящен,

А голос, словно пение Феникса,

Что песней возрождал былые времена:

Когда готовилась Европа к войнам,

Когда готовилися люди к смерти,

Но танцевали танго и фокстроты,

Чума  – ах, « Dream A Little Dream»!

 

После войны ужасной и кровавой,

Мы стали ненавидеть всех арийцев,

Был запрещен для постановок Вагнер,

Адольфа вдохновитель и пиит.

 

Однако Дитрих, как-то извинилась,

За немцев всех, за злодеянья «наци»,

Перед народом русским,

В покаяньи томном.

И высморкавшись в занавес изящно,

Она впервые спела по-немецки,

На языке,  который,  между прочим,

Весь мир терпеть не может до сих пор.

 

Я думаю, что Раабе, между делом,

Проделывает те же трюки,

И путешествуя по миру, развлекая,

Прощенья просит,

За проделки фрицев.

 

Со мною также в зале были немцы,

Что жаловались на прохладу Холла,

И слушали кумира миллионов,

И кутались в кофтенки, «Кальтен, кальтен»!

Кричали «Браво, Макс»!

Но по-немецки.

Подумал я, что так же в сорок первом,

В том самом месте, где я слушал Рабе,

Их дедушки стояли­ под Москвою,

И мерзли, шли в атаку, снова мерзли.

 

 

Но не сержусь я на народ германский,

Возможно – это и заслуга Макса,

Хочу я выучить  теперь немецкий,

Язык Раабе, Шиллера и Гёте.

«Их либе дих», а не «Ай лав » и «Ти ямо»

Влюбленной девочке шептать, грассируя лукаво.

 

«Ауффидерзейн» поют артисты на прощание.

Но наш народ не отпускает их со сцены,

Ревущий зал, цветы, браслеты даже,

Летят в Паласт Оркестр из зала Крокус Сити.

 

Но гаснет свет, и праздник убегает,

А Раабе завтра уезжает в Вену…

Спускаемся всем залом мы в метро…

Без четверти двенадцать…

Что ж мы видим?

 

На лицах москвичей, дотоле постных,

Вдруг появляются детали просветленья,

Они все вместе и в хорошем настроении,

Разъедутся по разным направленьям.

 

Ах, если б кто-нибудь из нашего начальства,

Покаяться взялся   за злодеянья,

Свершенные не пришлым татем, не Мамаем,

А Ильичом, Виссарионычем и Берьей!

Но не в чести у русских покаянья,

И потому Господь нас ненавидит…

Лица москвичей и гостей столицы в метро тем вечером, и, правда были светлы и невозмутимы. Как там у Паланика? «Безмятежны, как у коров в Индии».

(июнь 2012, Москва, Крылатское — Ижевск, Соловьевская дача).

Dr.Gregory (Крокус Сити Холл).




    Подписка
    Цитаты
    «Да, конечно, собака – образец верности. Но почему она должна служит нам примером? Ведь она верна человеку, а не другим собакам».
    Карл Краус
    Реклама