ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

VII. Без названия.

Отношения Ирочки с мединститутом складывались непросто. Романом  их назвать, язык не поворачивается,  ибо «роман» намекает  хоть на какую-то романтику. Не было с ее стороны никакого влечения к знаниям. Даже платонического. Не-бы-ло! Занятия и лекции посещала с надменной холодностью. Скорее, это был секс по принуждению. Что-то типа супружеских обязанностей на двадцать шестом году совместного прозябания.  В конце  обучения, вместо  апофеотической разрядки расставания с постылым возлюбленным, Ирка  сымитировала клиторический оргазм. Но была уличена в сексуальном шулерстве, ибо под одеялом всегда играла краплеными картами.  На госэкзамене по научному коммунизму ее вычислил доцент-философ Панас Григорьевич Бибик. Презабавнейший старикан. Бывший полковник НКВД. После хрущевских зачисток притулился морочить головы студенчества утопическими бреднями Карла-Фридриха, называя философию – хвылософией, а метафизику – метахвызикой. Бибик, которому и самому досталось «на орехи» от прежних «партай геноссе», остался, тем не менее, убежденным дзержинцем, с холодной головой, горячим сердцем, и, учитывая возраст,  гранитной простатою.

«Розанчик, — плохо контролируя слюноотделение, разглядывал он нашу пышечку, в тесной розовой кофточке-самовязочкеке, короткой юбчонке, и ажурных колготках, — жаль, не тридцать восьмой, не то бы наши доблестные орлы так  тебя отделали, мопассановское отродье,  за пренебрежительное отношение к святыням – дыра б была насквозь»!

Выслушав терпеливо Ирочкин вагинальный писк по поводу ленинской «Кто такие друзья народа и как они воюют против социал-демократов», усмирив склерозированную плоть, но не классовое чутьё, хвылософ желчно произнес:  «Как же вы, сударыня,  с эдакими-то знаниями марксизма-ленинизма собираетесь людей врачевать»? И влепил ей «неудовлетворительно». Чем был весьма удовлетворен.

Проболтавшись год без диплома, Ира сдала-таки философию на «трояк», поведав интимным шёпотом в волосатое стариковское ушко, тому же Бибику, что  Аристотель, Платон, Кант и Шопенгауэр, были лишь златоустами и предтечами, подготовившими приход действительно внятной и  необходимой широким слоям населения мировоззренческой парадигмы.

Ирочка стала  патологоанатомом. Не из мизантропических соображений. Всё было предрешено. Её мама, папа, бабушка и дедушка также отказали себе в профессиональном удовольствии  общения  с живыми. Когда Иру спрашивали о  специальности, она не лукаво, с гордостью, отвечала: «Судмедэксперт»! И добавляла: «Я родилась и выросла в морге». Некоторые находили это остроумным. Но это была правдивейшая из правд. Посещай она  психоаналитика,  которого  вдруг сподвигло бы поинтересоваться  ее первым детским впечатлением,  он непременно услышал бы,  что  первый  «отпечаток» её памяти —  выглянувшая из-под зеленой клеенки синюшная, как баклажан,  нога, с неухоженными ногтями, татуировкой,  и тряпошным номерком на щиколотке. Сейчас многие маргиналы носят такое украшение.  Мама с папой частенько брали девочку на работу в «судебку». Маленькая  красавица-плюшечка с пунцовыми губками была дочерью полка. Большие, кадящие «Казбек»  дяди-санитары с волосатой грудью,  в забрызганных лизированной кровью фартуках до полу, угощали Иришку тянучками «Золотой ключик» и «Ирис-кис-кис». Девочке слышалось «Ирин-кис-кис».

Читать далее…




НОСТАЛЬГИЯ ПО СТАРОСТИ.

 

Репортаж с места событий, который я записал сегодня ночью, специально для «WANTED FS»!

 




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

VI. Осада.

Кохер скакал от радости обладания человеческой кистью, аж,  чрез три могилы. Наверное, он воображал себя вольным кенгуру (кенским гуру?). Конечно кисть без пальца, что остался у Кузьмича, стала несколько легче, а значит – не так питательна. Убаюкивало одно: кисть без пальца все равно лучше, чем палец без кисти, или полное отсутствие кисти в зубах. Не прояви он бдительности и сноровки, добыча уплыла б к Хозяину. Пес чувствовал, что над его находкой навис злой рок. Честное собачье, эта штуковина и пахла не особенно аппетитно. Такие отдушки по вкусу, разве, что пепельным воронам, вечным спутницам кладбищенской скорби. Но раз хозяин так заинтересован в этом предмете, то ценность его в собачьих глазах возрастает стократ.  Кохер решил отбежать на приличное от смотрителя расстояние, и не закапывать добычу, а обглодать ее, как следует, и, если, возможно сгрызть все кости. Тем более, что косточки «на зубок» казались  al dente. Еду невозможно утерять, если она съедена! Это первый закон Кохера. Все решено:  это надо съесть! А принадлежала ли она хомо сапиенсу, или нет – не имеет значения. Должно же и в нем, Кохере,  быть что-то человеческое!

Отметив отсутствие погони, пес расположился на мягкой, в солнышке и фиалках,  ухоженной могилке, и прежде, чем приступить к трапезе, с интересом разглядывал вожделенный дар.  Пища особенно вкусна, если досталась вам путем неимоверных усилий. Это второй закон Кохера. Он ликовал,  будто получил в подарок прижизненное издание Евангелия от Матфея. С банальным посвящением и неряшливым автографом автора. Что-то типа: «Старине Кохеру на добрую память. С любовью – святой Мэтью». Сказать правду, в те дни  Матфей не  только не святился, но и числился  весьма посредственным писакой-графоманом. Нет, он обладал определенным талантом, но большинство критиков сходились в том, что автор довольно-таки нудноват, обстоятелен и непоследователен. Слабоват в обобщениях. Монотонен в аллегориях и метафорах.  Вял в диалогах. Никуда не гож в  описании эротических сцен, а также,  состояния природы и погоды. Ставили ему в вину множественные несоответствия и пралогизмы. При жизни он не был удостоен ни лавровых, ни оливковых  венков, ни, даже, израильского Буккера. Справедливости ради скажем, что Матфей – непревзойденный мастер сюжета. Ибо, как еще можно объяснить такое количество плагиата, вариаций, импровизаций и интерпретаций  на тему его  истории  Христа,  да целую армаду примазавшихся  бездельников-коопирайтеров?

Оставим же на время славного кладбищенского пса и вернемся к хозяину его, Кузьмичу. Путь от старой части погоста до сторожки, где  шумела ватага похмелившихся «землероек», как любя,  величал оных Смотритель, оказался пролонгированным и полным трагизма.

— Да, здравствует Кузьмич, — заорали землекопы, издалека заметив  плетущегося босса.

— Чего, б…….ь, базлаем, подельнички, вы не на митинге все ж-таки, мать вашу, а в месте упокоения усопших. Радуетесь, твари, будто бабу голую, без п…….. увидели. Шли бы работали, не то могила генералу еще не выкопана. 9.30. утра!  С ребятами из органов, шутки плохи, как приедут, загодя,  с про-верочкой,  таких пиздюлин навешают, тридцать седьмой малиной-калиной покажется…

Вот такой нехитрый, но эффективный менеджмент «от Кузьмича».

Прикинувшись  напуганными возможными репрессиями спецслужб, понимая, в то же время, что органы менее всего склонны винить в государственном бардаке именно гробокопателей, старатели с театральной серьезностью, закинув нехитрый инструмент в тележку, потряслись на работу.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).



V. «Оргазмы дней её суровых»…
Ирочка лишилась девственности на первом курсе мединститута. Во время дискотеки. В спортзале альма-матер. В кромешной темноте. В антисанитарных условиях. На кожаном, густо импренгированном мужским потом,  физкультурном мате.  Отдалась грузину-одногруппнику по имени Рамзес. Имя Рамзес казалось  чрезвычайно сексуальным. Если б грузина звали Тутанхамоном, или Навуходоносором, девушка отдалась бы ему еще в первом семестре, не насилуя свой мозг фантазиями, а тело – эксцессивной мастурбацией.
Чем парень  взял её?  Фараонским, что ли,  именем? Не-ет, коварный  картули соблазнил пьяную, в умат,  Ирочку одной-единственной фразой: «Люблю только Тбилиси…и тебя». Ирочку возбуждал и грузинский акцент, и волосенькое, поджарое тело грузина, и его санитарно-гигиентическая безупречность…   но это признание… в любви… большому красивому городу и ей, показалось настолько глубоким и искренним, что она, овца-овцой,  пошла за ним в пустой спортзал на заклание  своей единственной девственности. Собственно «пустой» — не совсем точно. Ибо спортивный зал этого знаменитого  вольностью нравов вуза, во время дискотек был настоящим оазисом свиданий подвыпивших парочек. Мезон де толеранс, притон разврата. Спортзал функционировал в несвойственной ему манере, как ночной пляж в курортных местечках. Читать далее…



ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

IV. Сказки Кенского леса.

Псу чужда была неожиданная агрессия Кузьмича. Он всем собачьим сердцем любил смотрителя. Особенно пьяного. Говорят, что собаки не жалуют пьяных. Может быть, всякие Жучки, Бобики, и, не приведи господь, Трезоры, действительно не переносят запах алкоголя. Но он был самим Кохером! Кохером,  не переносящим запах спирта? Великим хирургом! Да это просто смешно!  Смотритель, нажрамшись,  или,  выражаясь политкорректней,  неумеренно выказав  почтение  памяти очередного усопшего,  мог часами разговаривать с собакой, после того, как все разъезжались по домам. Нельзя сказать, что Кохер был идеальным собеседником, но  он умел слушать! Болтать-то каждый горазд!

Кузьмич потчевал пса надкусанными пирожками, то с капустой, то с рисом, то с …р-р-р… р-рыбой!  Большее сродство Кохера с печеночно-мясной гаммой было очевидным, но такие именины собачьего желудка  случались не часто.

Порой, раскисшему от гидролизной водки  Кузьмичу общения только с собакой было мало!  Не доставало обратной связи.   Требовалось нечто изящное и, где-то, изысканное. Да-с. Всё, на что ежеразно  хватало его пьяной фантазии, была….  ну, конечно же — ста двадцати килограммовая Фаина Закировна — источник  ласки, секса, заботы, домашней еды и прочих эпикурейских опций. Вспомнив об источнике тепла, Кузьмич запирал контору. Выгонял погрустневшего пса на волю,  и, дойдя, в его сопровождении,  до остановки,  уезжал на последней, громкой, как колесница св.Илии, «скотовозке», в неизвестном Кохеру направлении. Покойники оказывались беспризорными.  Той  ночью за  старшого по погосту оставался Кохер. Разумеется, неофициально.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

III. Директор.

Кладбищенский пес, по кличке Кохер, летел, аппетитно сжимая в пасти что-то неаппетитное. Это зрелище несколько озадачило кладбищенского смотрителя. Смотритель, откликающийся на «Кузьмич»,  прогуливался меж дерев старой части погоста, где, уж много лет, мало кто появлялся из живых. Сторож любил променад с бодуна средь могил именно здесь, предаваясь свободному потоку сознания в стиле  «Улисса». Появление трогательного песика, смеси боксера и колли, приостановило джойсовский майндстрим, что очень смотрителя расстроило. Смотритель даже не мог сказать, что же его больше расстроило. То, что в пасти смешной кудлатый  Кохер игриво тащил полуистлевшую человеческую кисть, или то, что эта сцена с Кохером и кистью прервала его, смотрителя,  актуальную мысль?

До встречи с псиной, мысли Кузьмича текли со скоростию, которую только допускали межнейрональные синапсы, отравленные скверным алкоголем  накануне. Как здоровый и незаурядный пьяница, Кузьмич, относился к похмелью с известным пиитетом. Ценил его паче опьянения. Не рассматривал алкогольно-абстинентный синдром, в отличие от прочих алчущих, как своего рода наказание за «вчерашнее». Некоторое сужение рассудка и снижение пропускной способности мозга, позволяло настроиться  на некую философическую станцию, сосредоточиться на главном, отбросив шелуху суетности и постылой бытовухи. Для него похмелье, со временем, стало чем-то вроде «сатори», при том, что он ничего не слышал о «дзен». Смотритель  сознательно откладывал  момент опохмелки, хотя на погосте проблем с выпивкой не было никогда. Тем более в засушливые годы горбачевской оттепели.

А он и  сравнивал похмелье с летним зноем, когда в томленом, как аптечный сироп шиповника,  воздухе, начинают сгущаться водяные пары, отчего становится трудно дышать, а на горизонте сизыми  какашками кучкуются грозовые тучи, намекая на скорое и кардинальное изменение метеорологической ситуации.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ!

 

 «Химию – в жизнь»!  Вместо пролога.

Ниже описанные события, коим я был случайный свидетель,  имели место в действительности около 13 лет тому назад, и мне ничего не пришлось допридумывать. Если честно, придумать такое и невозможно, будь вы хоть трижды отпетым некрофилом! Происшедшее произвело на меня впечатление. Да так, что я непременно захотел написать роман. Но события на роман явно не хватало. Как ни старался я тянуть придаточные предложения за  яйца, сложносочинять и сложноподчинять, по объему на роман все-равно не тянуло. Потом  написал сценарий, и отправил его Юрию Грымову. Последним я был не только не проигнорирован, но послан на …….й и наречен извращенцем . Два года произведенье-недоносок лежало в черновиках,  чем дальше, тем менее мне хотелось возвращаться к нему. Так и закончилась бы моя писательская карьера, не начавшись, если бы…

Побудительным же мотивом к написанию этой повестушки, главным действующим лицом которой является кладбище,  послужил один анекдотичный случай.

Я лечил одного радикального тридцатилетнего гомосексуалиста-экстремала-маргинала, который, кроме прочего,  «химичил» в местном университетишке. В какой-то момент этот убежденный нарцисс признался мне в глубоком чувстве. Мы это называем эротизированным переносом. Химик хотел делить со мной ложе. Мало ему было студентов-двоечников! Я объяснил, что весьма польщен и даже слезливо тронут таким вниманием к своей тучной персоне со стороны симпатичного молодого ученого, предложив, однако, рассмотреть его непреодолимое желание, как бессознательное не-желание преодолевать сложности терапии. Мы это называем сопротивлением. Химик смеялся надо мной и обзывал всех психотерапевтов гнусными шлюшками, что трахаются ментально с пациентами за деньги. Нельзя отказать ему в проницательности! Порой и такое случается. Трахаемся. Ментально. И за деньги, и, из соображений благотворительности. Но, как вы сами понимаете, ответить взаимностью я не мог. Процесс лечения, мягко говоря, застопорился,  и на сеансах я выслушивал отчеты о его сновидениях, где мы, я и он, предаемся любовным утехам, в довольно экзотических, даже с моей, весьма искушенной, точки зрения,  формах. Повествуя об этом, он неописуемо возбуждался, и потел, как головастик. И пахло от него, в тот момент несвежей лягушатиной. Вам известно мое отношение к лягушкам. Даже на картинках. Не стану утомлять вас многочисленными подробностями аналитического характера, скажу только, что кроме сопротивления терапии, его сексуальное влечение одновременно служило показателем доверия, телесного, по-крайней мере.

Однажды химик, придя на сеанс, сказал, что хочет закончить все и сразу. Из своей маленькой кожаной сумочки, что в народе величают «педерастиком», он извлек маленькую запаянную пробирочку (хорошо, что не пистолет!) с желтоватым порошком, который, по его словам, был не чем иным, как цианистым калием! Химик заявил, что сейчас, прямо здесь, примет яд у меня на глазах. Но прежде, чем сдохнуть,  у меня на глазах он помастурбирует. Он и мне  предложил принять участие в этом безобидном действе!  Сначала  я заподозрил, что он блефует. Потом в голову полезли кадры из американских фильмов про психоанализ, где не вполне уравновешенные люди лишали себя жизни в кабинете терапевта, стрелялись, выпадали из окон и проч. Да что кино! Если человек позволяет себе мозолить свой пенис  на глазах у доктора, отчего бы ему не скушать цианиду?

Мне пришлось собрать в кулачок все свое самообладание, пока он, сидя в кресле, расстегивал молнию своих узких модных джинсов. Он и, правда, достал оттуда аккуратно свернутый, хоть и небольшой, но аккуратный пенис и собрал его в свой кулачок. Эрекция была вяловатой, и у химика плохо получалось. Я сидел внешне безучастный. Смотрел сквозь него, дав себе слово, что завтра же завяжу с медицинской практикой.

— О чем вы сейчас думаете? — Спросил химик, поняв, что пред кончиной ему так и не кончить,  запихивая, наконец,  свое хозяйство в трусы, вызывающе оранжевого цвета,  оценивая мою безмятежность.

— Думаю о том, — нараспев, нарочито, равнодушно-расчетливо, начал я, правильно расставляя ударения в словах,  — что я буду делать после того, как вы выпьете яду-у-у. Что я стану делать с вашим трупом? Как его утилизировать. Механически ли, химически ли, либо оставлю все, как есть, испепелив тушку взглядом. В противоположном случае, ваш уход, случись он, весьма больно ударит по моей врачебной репута-ации, а я очень дорожу своим имиджем. Шутка ли, пациент доктора Казако-ова суициднулся прямо в кабинете. Скандал? Сканда-ал. Милиция. Судебная экспертиза. Зачем мне эти приключения? Так что, мне придется как-то избавляться от вашего бренного тела, сраный, ты, педик! И потом, отчего ты думаешь, что цианид вызывает мгновенную смерть, как в плохом детективе? Нет, еще минут двадцать-двадцать пять, мне придется лицезреть, как ты тут корчишься, захлебываясь в собственных соплях, и блюёшь на мой новый бельгийский экологический чистый джутовый ковролин, а перед смертью еще и обосрёшься, чего доброго, окончательно добив мои эстетические экспектации… После мне придется подняться с дивана, и, мельком глянув на часы, констатировать биологическую смерть…

Химик манерно засопел от злости, но яд глотать, видимо, передумал. Пробирка была возвращена в «педерастик». Пока он одевался в прихожей, я успел в кухне выкурить сигаретку. Он ушел не попрощавшись, кинув мне вслед, что я – холодная гадина. Мне не впервой слышать это определение себя. Я привык.

После ухода его, я, наконец, выдохнул. До прихода следующего клиента оставалось минут тридцать. Мне в голову пришла нездоровая мысль, что пока я пычкал сигаретку, этот злобный гомик мог рассыпать цианистый калий в прихожей. Сначала я обследовал висящее на вешалке пальто – никаких следов порошка. Были еще беговые кроссовки, которые я впохыхах скинул утром. Будто полицейская такса я стал обнюхивать свои кроссовки. Зря! Они пахли чем угодно, резиной, мной, только не вишневыми косточками. Зато весь последующий день мне мерещился запах миндаля…

Читать далее…




    Подписка
    Цитаты
    «Ирония – последняя стадия разочарования».
    Анатоль Франс
    Реклама