GO EAST!

 

Посчастливилось мне тут третьего дни отобедать с известным  издателем Д. Ему, думаю, со мной тоже посчастливилось, хоть я и не известный. Встреча, кстати,  посвящена была вопросу моей неизвестности. Человек,  брюзжащий и сетующий на нехватку свежих авторов, идей  и текстов,  — это издатель. Свежим себя  не считаю, ибо — часто порчусь, подергиваюсь бактериальным налетом,  плесневею, как пушистая гигантская гусеница. Тексты нет-нет,  засмердят  пенициллином и затхлым холодильником. Все, что пишу, кажется мне идиотски-очевидным,  и не оригинальным. Официоз журнальной редактуры (диктатуры) статей моих не освежает, но освежевывает.  Знакомство с господином Д., эдаким нео-Сытиным,  дает  мало-мальский шанс перелицевать себя,  добродушного  графо-маньяка —   в желчного автора, с нервной икотой, жиденькой эрекцией и манией самопреследования.

Накануне Д. позвонил, забив стрелку без пятнадцати три пополудни в роскошной пастичерии на Фрунзенской. Недалеко от МДМ, где снимают КВН. На вопрос, пущают ли в сей досточтимый храм еды в драных джинсах и застиранной футболке,  Д. по-доброму рассмеялся прямо в ухо: «Приходите хоть в трусах»! В трусах  в начале голубого  апреля —  я не готов. Но обрадовался, что сэкономил на пиджаке, которого у меня нет.

Московские масштабы и артефакты мешают планированию времени. То пробка, то теракт. Я больше отношу себя к тем, кто боится обкакаться, нежели к засранцам, потому  приезжаю  на 40 мин. раньше. На чем-на чем? На метро, блядь. Радуюсь, что не опоздал на судьбоносную встречу. Стою курю. Разговариваю с местными воронами. Вороны московской прописки общительности моей не разделяют, чванливы, разговаривают  свысока, неохотно, картавя уголком клюва. Сообщают, что весна будет долгой.

Некуда выкинуть окурок. Власти борются с курением ликвидацией  урн. Окурки повсюду, как в сельском клубе 50-х.

По бетонной лестнице, ведущей в ресторан, с перилами, увитыми пластмассовой лозой ядовитого голубого (!)  цвета, поднимаются голодные и опускаются уже сытые медиаперсоны. Некоторых я даже знаю по именам. Вот милейший Валдис Пельш с чахотошной девицей рыжего волосу. Где папарацци? Стой и фоткай! Наяву теледяди и  телетети  не так  возбуждены и  жизнерадостны, как в телике,  особенно сытые. Времени, хоть отбавляй. Гуляю вокруг кабачка. На заднем его дворе, возле кухонной вытяжной трубы, организована курилка персонала. Прохожу мимо. В нейлоновой телаге,  накинутой поверх  форменной курточки с бейджиком «чиф»,  курит итальяшка. Курящий шеф-повар, как вам?

Курение, не смотря на всю его полезность для человека думающего и философствующего, начисто отшибает чувствительность и вкусовую,  и обонятельную. Бывают у меня периоды воздержания от никотина. В это время вкус и нюх обостряются чрезвычайно. Безошибочно определяю одну генно-модифицированную картофелину в тонне картофельного пюре. Безошибочно выбираю в толпе женщин, по запаху, ту самую (самку), что не ропщет и не кокетничает, идет за мной,  дарит сумерки счастья,  и, спустя время — здоровых волчат. При воскрешении губительной  привычки  вновь является внешняя неразборчивость, но улучшается само сосредоточенность.

Д. хвалил  заведение, как одно из лучших в Белокаменной! Я принюхался к выхлопной кухонной трубе. Даже сквозь никотиновое снижение восприятия я  унюхал такое! Такого вы не сыщете даже в дюралевом вентилляторе  ижевской закусочной «Минутка»,  на пересечении Кирова и Маркса, где ежеутренне собираются члены клуба  краснорожих параинтеллигентов-алкашей. Пьют себе водочку, пирожком закусывают, решают экзистенциальные проблемы, и небезуспешно.

Выхлоп  кухни  мироточит какофонией  советских общепитовских миазмов.  Доминируют  в этом оркестре — литавры прогорклого фритюра, столь зловонного и  канцерогенного, словно в нем  денно-и-нощно варили чак-чак,  если не со дня сотворения мира, то, уж точно, с того момента, как непутевая кобылка затащила растерянного Пророка на небеса.

Ресторанчик, впрочем, оказывается довольно уютным и почти домашним. С анемичными бамбуками в хайтечных нержавеющих циллиндрах, кои язык не повернется назвать кадками, да немытой с осени стеклянной крышей.  Заполнен на все сто. Время обеда. И «Мосфильм» и «Останкино» набивают нутро всякой-всячиной, вроде лазаньи, прошутто,  и идиосинкретичных мне омаров. Странный официант, Гена — основная достопримечательность этого места, как-то нараспев спрашивает: «Что-а-а бу-адете-а зака-а-аз-азывать»? Он — диспластичный мужчина с внешностью не долеченного гидроцефала. Говорит  так, как на старости лет завывал друг моей юности, катушечный магнитофон «Дайна»,  если вовремя спиртовой ваткой на спичке не протереть резиновый валик. Гена страдает врожденной перманентной детонацией при звукоизвлечении, что делает его местной знаменитостью.  Вы не поверите, на Гену «ходят». Обращаются к двухметровому верзиле с гигантской репой: «Генок»! То и слышится: «Генок, принеси», «Генок, подай». Платят ему отличные чаевые на зависть прочей официантуре, «гарсонам» и «рагацци». Сколько не-заурядностей лечится в республиканском психодиспансере Ижевска, что и внешностью, и нетривиальностью манер, могли бы заткнуть за пояс этот реликт из «Фреско». Какие мы теряем деньги! Впрочем, официант Гена превосходный, хоть и передвигается паучьи, влача огромные тарелки, членистоного-членисторуко.

Он здорово смахивает на  серенького, с полупрозрачной башкой паучка.  Таких мы в детском саду величали «коси-коси-ножками». Проводили над ними первые свои садистские опыты. Не испытывая ни малейшей вины за ампутацию  трогательных ножек, не ощущая себя маленькими палачами,  с умилением наблюдали как они, ножки, отделенные от погрустневшей отчего-то головки, еще некоторое время конвульсировали в танце смерти, а после — затихали навек. Интерес к дохлой косиножке пропадал, пока на дощатом потолке прогулочной веранды не удавалось изловить очередную. Воспиталка кричала на нас: «Это не детский сад, это детский Содом»! Впечатление ж таково, что господь создал серых косиножек исключительно для потребностей деток-садюг, будущих Павловых (погоняло — Академик), Джеков-Потрошителей, и прочих чекатил.

— Генок, мы пока покурим, тут, посидим, — любезно сказал издатель Д., — а не принес бы ты нам кофейку? Очухаемся, отдышимся, и, после, что-нибудь да съедим.
— Сей-а-а ма-а-мент, синьо-о-о-оры-ы… — издал Гена и косиножачьи уполз за зеленую занавеску.
— Ну что, Григорий Валерьевич, теперь о делах…- не успел произнести издатель Д., как из-за той же занавеси, отделяющей зал ресторана от кухни, вынырнул итальянец-повар, тот самый, что курил в подворотне. То, что сам шеф злачной пастичерии  удостоил нас своим почтением означало, что Д. — не последний чел, и не только в ресторации, но и в столичной тусовке. Мы с Д. расположились в довольно изолированном локусе заведения, но нет-нет, кто-нибудь из известных посетителей кланялся ему,  он же отвечал небрежными кивками.

Читать далее…




«ЖИЗНЬ ПИ.»

 

Этот дивный фильм я посмотрел, увы, позже всех. На планшете в пути не хотелось, до кинотеатра не донесли ноги. Но вот случилось. И, знаете, шабаркнуло. Пожалуй, четвертый  раз в жизни. Первый  был «Бойцовский клуб» Финчера, второй — «Заклинатель лошадей» Редфорда, третий — «Шестое чувство» Шьямалана, и, вот теперь «Жизнь Пи» Энга Ли.

Авторский мессидж как будто прост: без искусства и Бога жизнь невыносима. Где-то в середине картины, когда не можешь оторваться от экрана, посещает вдруг мысль: Тигр, хоть и большая кровожадная кошка, и что-то он там, конечно,  символизирует, скорее всего — бессознательное, начинает осознавать, что он без человека в экстремальных условиях — обречен. Тигр идет на мировую.

Если не видели, посмотрите. Пусть и вас шабаркнет. Мне до сих пор не по себе. Остерегаюсь каждой шавки на улице. Кажется, вот-вот, из-за угла вынырнет бенгальское чудовище. Да хранит вас Господь и Великий Немой с Dolby Digital 5.1.

 




DIE MORGENROTE.

 

Утром  я проснулся в морге. С тяжеленного похмела.  Представляете? Похмелье вне дома вообразить не сложно. Но одно  дело —  сереньким утречком с перепою очухаться в объятьях обоссанной бляди. Да в  постельке сомнительной свежести. Да с саднением в неаккуратно попользованных спьяну гениталиях, и пустотою душевной. Это мы проходили. Не так ли? Но встреча рассвета в морге — это нечто! Разумеется, если вы в нем как-то оказались, то лучше проснуться, чем не проснуться вовсе. А коли, проснулись, то потрудитесь выяснить, каким ветром вас пригнало,  и по какой кривой, да что вас  припечатало к старому кожаному дивану доцентской. Большинство попавших в это заведение не просыпаются. Так что считайте,  вам повезло. После, уж,  озаботьтесь вопросом, как вы дошли до такой жизни?

Читать далее…




О стрессе, школе и президенте-шпионе…

 




СКАЗКИ ХОФМАННА.

 

Сегодня, 16 апреля широкие слои культурной и узкие прослойки маргинальной международной общественности празднуют 71-ый год рождения ЛСД. К этой важной дате главред «ANDY WARHOL’S INTERVEW» Russia, предложила мне сочинить текст, способный что-то там «взорвать». «Взорвать», — ответил я, — это — по части азотной, но никак не лизергиновой кислоты». Мне ничего не ответили, и я написал эссе в стиле «ты помнишь, как все начиналось». Уверяю, я имею полное право писать на эту кислую тему, хотя, по-возрасту, никак не отношу себя  ни к «пионерам»-юзерам  ЛСД, ни тем более — «октябрятам». Скорее, я ближе — к «комсомольцам», или даже «коммунистам» психоделического движения. В 90-е годы я действительно практиковал психоделическую терапию в составе группы ижевских врачей-энтузиастов. В то время за использование кетаминсодержащих анестетиков и дизлептиков еще не расстреливали и не заковывали в кандалы опричники Госнаркоконтроля. Основой для написанного послужила одна встреча, состоявшаяся благодаря расположению, и я бы сказал, покровительству покойного, но такого живого, профессора А.И.Белкина. Я размахнулся и  написал почти повесть, состоящую из 12 глав.

Повестушку мою, в журнальчике, как полагается,  «покоцали», убрав из нее массу эксклюзивных и оргинальных, на мой взгляд, фактов. После девятой «читки» материал-таки,  приняли, дали денег, опубликовав сокращенным еще в три раза, да пообещав, что мой труд будет рядом с Леонардо ди Каприо. Я предлагаю вам восьмой вариант статьи и её же журнальный вид. Если вас  эта тема заинтересует больше, чем главреда, то, в-будущем, мы могли бы поговорить о «кислоте» подробней.

Читать далее…




КУПЕЙНЫЙ ХУДОЖНИК.

 

 

Скажите, что со мной не так? Еду я в поезде… то есть еще не еду, а бодренько покуриваю на  перроне.  Мирно протестую  супротив Думского наущения. Как водится, то-се, разглядываю наш народ-задрот-эрзац-пиздец, добровольно закладывающий тела в гробы-на-колесиках с логотипом РЖД. Наблюдаю не зевакой — художественным оком  профессионала.

Одет люд серенько, пусть  и не бедно. Мордочки тож серые, ничем таким внутренним не светятся. Что рожа, что чемодан на колесиках — выражение одно. На челе — не глаза, а кнопочки анодированные, не рот, а застежка «молния», про нос я вообще молчу. Как бы оне не улыбились-не гримасничали, лобызая провожающих, как бы не рисовали на лицех благость, им меня не на-ебать. Веки, накладные кармашки- «липы», гляньте токо,  все в складках Вергота — признаке депрессии.  Со всеми вытекающими из нее последствиями: недосыпом, хуевым в течение дня настроением,  и  чередованием  запоро-поноса.

Дефекты дефекации (сорри за тавтологию) — единственный тонизирующий момент  бытия.  Отчаяние пустого недельного прозябания на унитазе с анусом в эстетичном обрамлении геморроидальных узлов, сменяется жидким стулом, профузным, изнуряющим, но  катартическим. Слоганчик «не сойти мне с этого места» явился человеку-творцу именно в момент слияния с фаянсовым другом в едином порыве! И вновь ропот:  боже когда это кончится? Об обычном стуле даже не мечтается. Живые человеческие какашки кажутся недосягаемым счастьем. Пусть бы опять запор, пусть  интоксикация продуктами  гниения, а не эта бесконечная  реактивная маета! Чу! Есть спрос — есть предложение. Состояние кишечного просветления  и фатального обезвоживания  вновь сменяются затором, «закручиванием гаек» и безысходностью. Вновь обнаруживают себя спелые гроздья «пино нуар» —  венозные узлы «прямой».  Дерьмо, как алебастр, надежно сковывает и запаковывает петли кишок.

Чтобы привстать, блядь, с унитаза, придется подсесть, сука,  на антидепрессанты. Последние действуют не сразу, и не долго. «Не ссы, — мямлит дебелый эскулап  в унисексуальных розовых(!) брючках, — есть лекарства нового поколения». Брюки ему выдали белые, но сожительница постирала их вместе с японскими красными носками, дура, при 60 по Цельсию.   Месячный курс нового антидепрессанта обойдется  в месячную зарплату того же «унисекса». Надежда лишь на то, что когда-нибудь вы отмучаетесь и сдохнете. Откакаетесь.  А унисекс-дилер так и будет получать свои кровные и кровавые 10% от концерна, выпускающего  тонны  фармаговешек.

Читать далее…




БОЛЬШИЕ МАНЕВРЫ.

 

— Знаешь, что такое «Дювэ»?
— Плед…
— Правильно… «Дювэ» — это одеяло.
   Зачем таким пацанам, как мы, знать,
   что такое – «Дювэ»?

 (Чак Паланик «Бойцовский клуб»).

В магазине постельных причандалов «Спи спокойно», в пластиковой сумке с молнией я обнаружил норвежский флаг. Мне стало как-то нехорошо и хорошо одновременно. Видевшим меня не понаслышке,  известно, что у меня, человека с повышенным фоном настроения, приступы дурноты и незащищенности  случаются  лишь в двух случаях.  Когда я думаю — о далекой, и такой теплой, несмотря на географию, Норвегии, где был не раз, и главреде «Энди Уорхолз Интервью», которая в-отличие от Норвегии не отвечает мне взаимностью. Как на нашем отшибе очутился этот флажок?  Продавец таежного райпо, тем не менее — ирокезнутый и пирсинганутый,  улыбчиво ответил, что флаг – это одеяло, норвежское одеяло.

— Просто одеяло? – переспросил я.

— О-о-о, не говори-ите так, это необыкновенное одеяло, док…  — мягко парировал «ирокез», будто был хозяином сказочной лавки чудес, а не  торговал  холлофайберным ширпотребом местного производства, на котором и под которым сон глубок из-за токсичных испарений китайского  наполнителя «искусственный лебяжий пух».

Читать далее…




    Подписка
    Цитаты
    «Ирония – последняя стадия разочарования».
    Анатоль Франс
    Реклама