День Победы. 1:0 в пользу Гоголя.

Н.В.Гоголь

«Я всю жизнь боролся и ненавидел Гоголя и в 62 года думаю: ты победил, ужасный хохол»! Сие обидное высказывание принадлежит человеку образованному и утонченному,  Василию Розанову, считавшему, что Россию убила ее литература. Произнес он её, сгоряча, конечно, в 1918 году, обвинив, давно, уж, почившего в бозе писателя и в революции и в падении самодержавия. С одной стороны — Федор Михайлович Достоевский, любимчик психоаналитиков, с его малопонятными, раздвоенными, совершенно нереальными персонажами, с его гимнами во славу царя и отечества, православия и соборности, с другой — Гоголь, что «увидел русскую душеньку в ее преисподнем содержании».

2009-ый, названный ЮНЕСКО годом Гоголя, отметили мы вяло. Скучненько помянули классика. Пожадничали. Бортко снял «Тараса Бульбу», но в этом «Бульбе» Гоголя почти не осталось, не обнаружил я его там. Даже в предыдущей работе режиссера («Мастер и Маргарита») процентное содержание Гоголя было выше, чем в «Тарасе», хотя, в «Мастере и Маргарите» совсем не было Булгакова, но Гоголь был. Ладно, за «Собачье сердце» Бортко простить можно обезгоголенного Тараса!  Что совсем запутал я вас?

А еще помните, Калягин по телику говорил: «Гоголя на вас не хватает»! Действительно, был бы жив классик, как черканул бы пару статеек — так хоть всех святых выноси!  Гоголя всегда не хватает. И Гоголь завсегда актуален. Сколько бы лет не прошло. Хоть вперед, хоть назад.

 

Гоголь любимый мой русский писатель, и, каждый год я читаю его, и не надоедает, знаете ли. Он для меня — мерило, ну, как Ленин для клинического коммуниста. Читаю Николая Васильевича каждую весну. У соотечественников  по весне обострения: сенная лихорадка, шизофрения, астма, у меня — обостренное восприятие Гоголя. Нахожу в текстах его что-нибудь новенькое, хотя это «новенькое» покойного (бессмертного) Николай Васильича вскрывает каждый раз, что ничего не меняется. В нашей дорогой и горячо любимой Отчизне, по крайней мере. И вместо ощущения стабильности, какая-то горечь, и, может быть, даже досада оседает в душе, отчего же все по-прежнему, отчего же безысходность и хмарь?

Перечитал нынче «Мертвых душ», и в связи с приближающимися праздниками, особенно запала мне «Повесть о капитане Копейкине». Ну? Помните? Нет? Непременно перечитайте, милостивые государи и государыни. Понимаю: люди занятые, весна, выходные, огороды, турнепс, битва за урожай турнепса. Ладно, облегчу вам участь. Почитайте, хотя б, синопсис, выжимку из этой маленькой повести внутри поэмы, и, да простит меня Николай Васильевич, за столь вольное обращение с вечными текстами его.

 

Повесть о капитане Копейкине.

После кампании двенадцатого года вместе с ранеными прислан был и капитан Копейкин. Пролетная голова, привередлив, как черт, побывал и на гауптвахтах и под арестом, всего отведал. Под Красным ли, или под Лейпцигом, только, можете вообразить, ему оторвало руку и ногу. Ну, тогда еще не успели сделать насчет раненых никаких распоряжений; инвалидный капитал был уже заведен после. Капитан Копейкин видит: нужно работать бы, только рука-то у него, понимаете, левая. Наведался было домой к отцу, отец говорит: «Мне нечем тебя кормить, я  сам едва достаю хлеб». Вот мой капитан Копейкин решился отправиться в Петербург, чтобы хлопотать по начальству, не будет ли какого вспоможенья… дотащился он кое-как до Петербурга. Капитан Копейкин и очутился вдруг в столице, которой подобной, нет в мире! Вдруг перед ним свет, некоторое поле жизни, сказочная Шехерезада. Невский прешпект, или какая-нибудь Гороховая, Литейная; там шпиц эдакой какой-нибудь в воздухе; мосты там висят эдаким чертом, можете представить себе, без всякого, то есть,прикосновения, — словом, Семирамида, да и полно! Понатолкался было нанять квартиру, только все это кусается страшно: гардины, шторы, чертовство такое, понимаете ковры — Персия. Идем по улице, а уж нос слышит, что пахнет тысячами; а у моего капитана Копейкина весь ассигнационный банк, понимаете, из каких-нибудь десяти синюх да серебра мелочь. Ну, деревни на это не купишь, то есть и купишь, может быть если приложишь тысяч сорок, да сорок-то тысяч нужно занять у французского короля.

Ну, как-то там приютился в ревельском трактире за рубль в сутки; обед — щи, кусок битой говядины… Видит: заживаться нечего. Расспросил, куда обратиться. Что ж, куда обратиться? Говорят: высшего начальства нет теперь в столице, все это, понимаете, в Париже, войска не возвращались, а есть, говорят временная комиссия. Попробуйте, может быть, что-нибудь там могут. «Пойду в комиссию, — говорит Копейкин, — скажу: так и так, проливал, в некотором роде, кровь, жизнью жертвовал». Вот, вставши пораньше, поскреб он себе левой рукой бороду, потому что платить цирюльнику — это составит счет, натащил на себя мундиришка и на деревяшке своей отправился в комиссию. Расспросил, где живет начальник. Вон, говорят, дом на набережной: стеклушки в окнах, можете себе представить, полуторасаженные зеркала, мраморы, лаки, словом, ума помраченье! Металлическая ручка какая-нибудь у двери — конфорт первейшего свойства, так что прежде, нужно забежать в лавочку, да купить на грош мыла, да часа с два, тереть им руки, да уж после разве можно взяться за нее.

Один швейцар на крыльце, с булавой: графская эдакая физиогномия, батистовые воротнички, как откормленный жирный мопс какой-нибудь… Копейкин мой встащился кое-как с своей деревяшкой в приемную, прижался там в уголку себе, чтобы не толкнуть локтем, какую-нибудь Америку или Индию — раззолоченную, фарфоровую вазу эдакую. Он настоялся там вдоволь, потому что пришел в такое время, когда начальник едва поднялся с постели и камердинер поднес ему серебряную лоханку для умываний. Ждет мой Копейкин часа четыре, как вот входит дежурный чиновник, говорит: «Сейчас начальник выйдет». А в комнате уж и эполет и эксельбант, народу — как бобов на тарелке. Наконец, выходит начальник. В лице такое выраженье, понимаете. Во всем столичный поведенец; подходит к одному, к другому: «Зачем вы, зачем вы, что вам угодно, какое ваше дело?» Наконец к Копейкину. Копейкин: «Так и так, говорит, проливал кровь, лишился, в некотором роде, руки и ноги, работать не могу, осмеливаюсь просить, не будет ли какого вспомоществования, каких-нибудь распоряжений насчет вознаграждения, пенсиона». Начальник видит: человек на деревяшке и правый рукав пустой пристегнут к мундиру. «Хорошо, говорит, понаведайтесь на днях!»

 

Копейкин мой в восторге: ну, думает, дело сделано. В духе таком подпрыгивает по тротуару; зашел в Палкинский трактир выпить рюмку водки, пообедал , приказал себе подать котлетку с каперсами, пулярку с разными финтерлеями, спросил бутылку вина, ввечеру отправился в театр — одним словом, кутнул во всю лопатку.

Дня через три-четыре является он в комиссию, к начальнику. «Пришел, говорит, узнать: так и так, по одержимым болезням и за ранами… проливал, в некотором роде, кровь…» — и тому подобное, понимаете, в должностном слоге. «А что, — говорит начальник, — прежде всего я должен вам сказать, что по делу вашему без разрешения высшего начальства ничего не можем сделать. Вы сами видите, какое теперь время. Военные действия еще не кончились совершенно. Обождите приезда господина министра, потерпите. Тогда будьте уверены, — вы не будете оставлены. А если вам нечем жить, так вот вам, говорит, сколько могу…»    Ну и, понимаете, дал ему, — конечно, немного, но с умеренностью стало бы протянуться до дальнейших там разрешений. Но Копейкину моему не того хотелось. Он-то уже думал, что вот ему завтра так и выдадут тысячный какой-нибудь эдакой куш: на’ тебе, голубчик, пей да веселись; а вместо того жди. Вот он совой такой вышел с крыльца, как пудель, которого повар облил водой, — и хвост у него между ног, и уши повисли. Жизнь-то петербургская его уже поразобрала, кое-чего он уже и попробовал. А тут живи черт знает как, сластей никаких. Ну, а человек-то свежий, живой, аппетит просто волчий.

«Ну уж, думает, как они там себе хотят, а я пойду, говорит, подыму всю комиссию, всех начальников скажу: как хотите». И в самом деле: человек назойливый, толку-то, понимаете, в голове нет, а рыси много. Приходит он в комиссию: «Ну что, говорят, зачем еще? ведь вам уж сказано».- «Да что, говорит, я не могу, говорит, перебиваться кое-как. Мне нужно, говорит, съесть и котлетку, бутылку французского вина, поразвлечь тоже себя, в театр, понимаете».- «Ну уж, — говорит начальник, — извините. На счет этот есть терпение. Вам даны пока средства для прокормления, покамест выйдет резолюция , вы будете вознаграждены, как следует: ибо не было еще примера, чтобы у нас в России человек, приносивший, относительно так сказать, услуги отечеству, был оставлен без призрения. Но если вы хотите теперь же лакомить себя котлетками и в театр, понимаете, так уж тут извините. В таком случае ищите сами себе средств, старайтесь сами себе помочь». Но Копейкин мой, можете вообразить себе, и в ус не дует. Слова-то ему эти как горох к стене. Шум поднял такой,всех распушил! Всех там этих секретарей, всех начал откалывать и гвоздить: да вы, говорит, обязанностей своих не знаете! да вы, говорит, законопродавцы, говорит! Всех отшлепал. Там какой-то чиновник, понимаете, подвернулся из какого-то даже вовсе постороннего ведомства — он, судырь мой, и его! Бунт поднял такой. Что прикажешь делать с эдаким чертом? Начальник видит: нужно прибегнуть, относительно так сказать, к мерам строгости. «Хорошо, говорит, если вы не хотите довольствоваться тем, что дают вам, и ожидать спокойно решенья вашей участи, так я вас препровожу на место жительства. Позвать, говорит, фельдъегеря, препроводить его на место жительства!» А фельдъегерь уже за дверью стоит: трехаршинный мужичина, ручища у него, можете вообразить, самой натурой устроена для ямщиков, — словом, дантист эдакой… Вот его, раба божия, в тележку да с фельдъегерем. Ну, Копейкин думает, по крайней мере не нужно платить прогонов, спасибо и за то. Едет он, на фельдъегере, да рассуждает сам себе: «Хорошо, вот ты, мол, говоришь, чтобы я сам себе поискал средств и помог бы; я, говорит, найду средства!» Ну уж как там его доставили на место и куда именно привезли, ничего этого не известно. Так, понимаете, и слухи о капитане Копейкине канули в реку забвения, в какую-нибудь эдакую Лету, как называют поэты. Но позвольте, господа, вот тут-то и начинается, можно сказать, нить завязки романа. Итак, куда делся Копейкин, неизвестно; но не прошло, можете представить себе, двух месяцев, как появилась в рязанских лесах шайка разбойников, а атаман-то этой шайки был, судырь мой, не кто другой…»

 

Капитан КопейкинНу и как вам? Я еще из детства помню нищих на базаре с деревяшками вместо рук и ног,  но в орденах и медалях.  Ветераны  вермахта, уверен, живут посвободнее наших защитников отечества. Почета, правда, им такого нет, как нашим, но в материальном выраженьи — никакого сравнения!  А знаете что? Случись следующая война, не пойдем мы защищать Родину. А че она так с нами? Воевать незачем,  да и нечем, если честно. И на парад не пойдем! Парад — это не демонстрация нашей мощи боевой, это — имитация её!

Кто в этой войне победил? Мы или немцы? Не-а. Гоголь победил. Гоголь forever!

 

 

 

Опубликовать у себя:

Подпишись на обновления блога по email:

23 комментария
  1. Светлана:

    Вот и дед мой так думал! Не вслух, конечно, подсознательно. Но воевать не пошел. Работал в тылу, бронь «металлургическая» была. Он на революции и гражданской был научен. Казак был донской, от смерти с бабушкой они, похоже, едва спаслись. Сбежали в нашу «тьмутаракань», как и что-неизвестно. Молчали про происхождение свое.Это сейчас усатые мужики в » черкессках» шашки свои демонстрируют,строем ходят,а при СССР казаком быть опасно было, особенно если «с Дона». Я всегда в детстве удивлялась, почему у всех водка, а у деда «горылка», да бабушка плакала, когда слышала :» Распрягайте хлопци кони». Вот два момента, когда прокалывались, а в остальном молчали..как партизаны..Достойно прожили, а «советы» не любили. Не пошел дед добровольцем, знал благодарность государства за доблесть казацкую!!
    Второй дед тоже не воевал, в детстве ногу сломал, хромал всю жизнь. Бабушке бабы завидовали, мол «как это ты Соня» верно просчитала, за хромого вышла, при живом мужике осталась. Педагоги оба были, достойные люди.А не воевали. Такие отношения были к войне в тылу.

    • Вот, ты представь, что мой прадед тоже из донских. Свет, рядом где-то ходим! Но повезло ему меньше — еще до войны расстреляли. Мой папа пошел однажды деда проведать в кутузке, а ему, мальчишке, дедову трубку, огниво, табакерку,очки и фуражку отдают, без объяснений…

      • Светлана:

        Бабушка после войны поехала с родней повидаться куда-то под Воронеж, не выдержала.Один раз в жизни пост-«донской» Ну у бабушки только сестры были…женщин-казачек не так вырезали коммунисты, как мужиков, красивые. С мамой. Так мама всю жизнь удивлялась, что станица была почти не повреждена во время немецкой оккупации, в той деревеньке за два года немцев почти не видели. А еще из той поездки мама помнила послевоенные санпропускники на ж\д, от вшей народ отмывали.Почему-то ни в одном патрическом военном фильме такое не показывают. Мама все про вшей этих говорила, что стадом ходили по головам, размером по сантиметру, жирные и черные…Такое в нашей семье альтернативное видение победы в Великой отечественной.

  2. MARINA:

    Жаль патриотов ИХ жертвы ни кто не оценил.ПОБЕДИТЕЛИ а порой живут,как ОТВЕРЖЕННЫЕ.

  3. Грустно все это как-то…

    • Отчего же, Таничка, грустно? Вовсе даже не грустно. Когда без иллюзий — даже весело. Пойди — повоюй за их нефтянку на Северном Кавказе и хрен, че получишь. Удивительно, но средь политиков встречаются неглупые люди, что умеют договариваться, десятилетиями охраняя народы своих стран от войн. Нынче, иду я по улице, вижу беременных теток, да еще и с коляской, и думаю: как же вам, бедным, этим материнским капиталом мозги-то взбили! Рожайте, рожайте пушечное мясо. Да радуйтесь, коли девочка родится, мальчик — потенциальный покойник.

  4. Надежда Шилова:

    А мой дед воевал. Такой был…, Сначала отвоевал Настасью, (как он говорил). Сам то был из семьи кооперативщиков до войны. А бабушка из офицерской семьи, зажиточной. На войне — на Белорусском фронте получил осколочное ранение в легкое и в ногу. Хромал. Но всеми льготами, что давали, — пользовался. Получил и квартиру, и машину. Получалось это у него. После войны жили в каком-то селе за Можгой. Председательствовал. Был строгий и дотошный. За это и прозвали его «Паршивый». Дед любил порядок в семье и на работе. Все по струнке ходили. А я его запомнила добрым, улыбающимся,.. и иногда ворчливым.

  5. вероника плеханова:

    вчера снимала в парке победы. ветеранов с медаями не много уже встретилось. и к каждому подходили красивые девушки с цветами, обнимали, что-то дарили.Без пафоса. тем было приятно. спрашиваю у девчонок: от какой организации? ни от какой. так сами пришли спасибо сказать. это был такой хороший момент. но был и другой — к ветеранам подходили, как к эфиопам у моря: можно с вами сфотографироваться? экзотика, блин.

  6. MARINA:

    Вероника это наверное,как глоток чистой воды после всей» грязи»и глоток чистого воздуха после «смрада»,наших слуг народа.

  7. MARINA:

    Дохтур грубо,так сприятными людями не общаются,а еще дольше пообщаемся все еще лучше будет.Ты поддтекста не знаешь,а я ЗНАЮ кому и как помогать,темболее она КЛАСНАЯ,

  8. Germanika:

    Вот Гоголь бы меня понял…

  9. Germanika:

    Он ещё жив?

Оставить комментарий

    Подписка
    Цитаты
    «Да, конечно, собака – образец верности. Но почему она должна служит нам примером? Ведь она верна человеку, а не другим собакам».
    Карл Краус
    Реклама