РОДИТЕЛЬСКИЙ ДЕНЬ.

 

Прошедшая зима с воем унесла много доброго люду в свои постылые чертоги. Задела колючая стерва рикошетом и меня. Возраст однокашников не стабильный. Критический возраст. Переживешь его – покоптишь еще. Не переживешь – за тебя докурят товарищи.

Ушли два милых парня. Их скромный уход меня не удивил, и не обрадовал. Весть о кончине ближнего вызывает неподдельное изумление. «Не может быть»! «Да вы что»! «Не хочется верить»! Конечность всего сущего – факт общеизвестный. Чему удивляемся? Отчего именного этого загребло, а не другого? Или, как он посмел преставиться не проставившись? И почему именно теперь, а не вчера, и не через полгода? Беспредметное и бессмысленное, в-общем, удивление. На месте умершего мог быть и я, но это невероятно и невозможно. Мысль о собственном финале не удивляет. Сначала возмущает, затем пропитывает душу нежной жалостью, и после — дарует иллюзию жизни вечной.

С покойничками я начинал бухать еще в студенчестве. Незаменимые, доложу я вам, были собутыльники. Говорливые, умные, хлебосольные. Соберемся, бывало, втроем, да начнем питие и беседы застольные, и день пройдет, и другой – не заметишь. Бабы покойницкие, ныне — вдовы, нашу мужицкую запойную коалицию то Антантой величали, то баром «Голубая устрица». Они, как и мужья, служили по медицинской части, и на предмет нашего предпочтения двуполому общению – однополого, весьма язвили, но с феноменом мужской близости не боролись: обложишь эмбаргой за бухло, он в отместку на женскую сторону заглядывать станет. Как не отвратительны были им наши застолья, то, слышь, одна пирожок испечет на закусь, другая, глядишь, котлеток не хитрых наваляет, или обе сразу – на холодец сподобятся. С хреном, собственноручно натертым. Лишь бы мужичок под боком и приглядом.

Будущие вдовы меня недолюбливали. Неженатик, как бельмо на глазу, как кость в горле, как соломинка в пи……е, как волосок на матрице фотика. В глаза, конечно, не высказывали, но меня не окольцованного, и не обязанного супружеским долгом воспринимали, как источник токсичного свободомыслия и излишней ментальной аэрации. Какая в браке может быть свобода? Какой свежий воздух? Какой климат-контроль? Там не пёрнуть, ни вздохнуть, кислород в вечном дефиците. Оттого и болезни сердешные. Да-да, за котлетки, борщики и носки, штопанные на лампочке, приходится расплачиваться нарушением коронарного кровотока. Злокачественные вдовушки если и разбавляли собой чисто мужские разговоры с матом и непристойностями, то лишь с целью контроля моего влияния на закабаневших половинок. Так же ко мне относились и матери приятелей моих. Вроде старый уже мужик, ни бабы постоянной, ни деток законнорожденных, скачет коником – и жизни, подонок, радуется. Патология. И профессионально занимается черт, те чем! Боялись, чтоб я, как мустанг дикий, не вывел их прикормленных першеронов в прерии и пампасы. Женить меня пытались, подружек малохольных подгоняли с косоглазием. Всё прахом.

Со временем, то бишь с возрастом, начал я от сих застолий отходить. Пару раз, опоздавши, смекнул, что собутыльники мои, как и двадцать лет назад мычат об одном и том же, мочат те же анекдоты, а в матерьяльном недостатке, бедности, так же винят начальство. Не меняются. Не эволюционируют. Когда ты пьян и с корешами запараллелен, все кажется занятным, и даже значительным. Обсуждаемые проблемы – глобальными, но вполне себе решаемыми после очередной пол литры. Случись, что ты трезвей хотя б на полстакана – скука тут как тут. Контент, конечно меняется, интонации ж остаются прежними.

В последние года я стал непостоянным членом пьяного союза. Из «устричных» завсегдатаев переместился сначала на скамейку запасников, а после, и вовсе — штрафников. «Штрафные» пил за пропуски, опоздания и отлынивания. Порой место моё занимал наскоро подобранный временный подельник. И вдвоем, конечно пить можно, но третий в деле этом настоятельно необходим для разбавления уж слишком явного гомоэротического подтекста. Будь один из покойников женщиной, они б являли идеальную супружескую пару. Впрочем, и без столь смелых предположений видно было, сколь сильна мужицкая любовь. Дюсик и Шурик за десятилетия не только не набили себе оскомину совместным пьянством, напротив, каждый запой и псевдозапой вскрывал новые грани и обертональности друг дружки. Им, парням без страха и упрека, алкоголь открывал дверь к легитимному телесному контакту и нежности, к объятиям, иногда – пьяным поцелуям. Знаменитое «Ты меня уважаешь?» на самом-то деле означало совсем иное, большее, и вы понимаете, что. Дошло, что все эти годы я был «прикрытием», крышевал их взаимные чувства, которых они сами не понимали.

Со временем парни сдулись. Зависли. Упростились. Уж реже за столом звучали дифирамбы прелестям девичьим. Не слышно было ничего о приключеньях в женских общежитьях Кишинева и Барнаула. Базар застольный все более был схож с политинформацией застойной эры. Над шпротами и корнишонами все чаще проносилось визгливое «Путин — настоящий мужик» (кто б сомневался?) и, свят-свят-свят, «Крым – наш!». Найдя у подельников легкие мозговые отклонения, я окончательно забросил их на произвол… баб.

Шумной формой патриотизма, как правило, страдают люди с органическим поражением мозга той или иной степени. Врожденным или приобретенным. Алкаши, например, даже завязавшие. Особенно завязавшие. Органика усиливает стороннюю внушаемость и снижает критику. Критический подход требует энергии, а её-то органику и не достает. Силовой потенциал мозга снижен. Зачем жить своей головой, коли  голоса телевизера клепают удобоваримый фастфуд, винтом заходящий и весьма калорийный? Органик не способен добывать, свежевать и обрабатывать информацию из соображения энергосбережения. Он рад не только полуфабрикату, но и уже переваренной кем-то еде. Энергии мозга «в дырочках» хватает лишь для шума и резонерства на патриотические темы. Не имея никакого дальнего умысла или вящей выгоды органик поддерживает одну-разъединственно верную официальную (Кремля, Белого дома, Уайтхола) точку зрения из соображения экономии. Органика оправдывает, что он чист и наивен в собственной убежденности.

Только я дезертировал, вдовы принялись покойников обследовать и лечить. Возраст — заполтиннешный, в анамнезе оба – военврачи, и прочие имелися вредности. Один проходит реабилитацию в кардиологии, другой – лишь в предвкушении коронарографии. После – можно поделиться впечатлениями. Застольные разговоры – сплошь ипохондрические, о собственных субпродуктах.

 

Живыми мужиков в последний раз

Я лицезрел в начале сентября на даче,

Где за столом они воздали должное Бахусу

И славили достойно Диониса.

Обоим предстояло чрез неделю обнажить свои трепетные (аритмичные) сердца пред кардиохирургами президентской клиники в Москве. Я отговаривал от операции их слегка поношенных, но все еще пламенных моторчиков. Чуял неладное. И выл, и скулил, и заклинал, давайте, мол, парни, спортом займемся. Животы уменьшим. Кроссовки купим. Очистим сосуды сердечного насоса доблестными утренними лесными пробежками. Не сразу, потихоньку. Полечимся росой, туманами, хвоей, воздухом. Нет. Никак! У одного, видите ли, кровоток на 60, у другого – на 65% уменьшен. Так они сказали. Печально-торжественно. Выпил я тогда немало, как в стародобрые времена, будто ведал — больше мне покуролесить с докторами не удастся. Покурили. Па-пизде-ели. При расставании как-то особенно плотно обнялись.

А зимой они померли. Один за другим. Как? Вам, правда интересно? Ну, как-как? Просыпаешься себе утром с гудящим мочпузом и намеком на эрекцию. Накануне лишковато принял пивка. Аккуратно шарашишься в сортир, дабы ничего не расплескать по дороге. Стоишь-себе гордо над унитазом в предвкушении, вот-вот, сейчас пойдет. Писающий мальчик. За пятьдесят – нужно сделать небольшое, ы-ых,  усилие, чтоб моча понеслась, нежно щекоча уретру. Пошло-о… Внизу живота становится приятно от снижения давленья. Слегка обносит голову. Не ждешь никакой, блять, падлянки. Тут какой-то тромб-хуеплёт отрывается от стента-железяки, вшитого в сердечный сосуд хирургом и тебя убивает. Мгновенно. Еще писаешь, держишься за своего красавца, тут же падаешь замертво и никогда более не подымаешься. Остатки мочи выливаются наружу пассивно, без усердия с твоей стороны. Как всегда мимо унитаза. Вдова впервые(!) не распиздится за обоссанный пол. И это – утешительный приз. Все 25 лет супружества, изо дня в день она призывала и тебя, и твоих двоих сыновей, и твоих собутыльников точнее целиться в унитаз. Сегодня — ты не нарочно. Невзначай. Смерть в туалете. В луже собственной мочи. А почему бы и нет? Там тебе самое место.

Второй собутыльник сообщил мне о смерти первого в канун Нового года. Звонил из больницы, где что-то там подлечивал. Рыдал в трубку. Ни он, ни я на похоронах первого не были. А зря! Присутствие на них необходимо для завершения гештальта. На твоих глазах корешка предают земле, и – больше никаких надежд на возвращение. Я был далеко от места погребения — в аравийской пустыне. С трудом нашел в ней глоточек спиртного, чтобы помянуть Санька. Хотелось рыбного пирога и пирога с капустой.

Дюсик не долго маялся. Всего два месяца. Тосковал, говорят, неимоверно. Все курил, курил, курил. Пил таблетки от сердца и курил. Был погружён в себя по маковку. Общался неохотно.

Умер тоже в туалете, но сидя. Не докакал. С окурком в зубах. Тромбоз. Что-то не то с антикоагулянтами. Дома никого не было. Посмертно провалился  своим тощим задом в пасть унитаза, да так заковыристо-искусно! До прихода вдовы с работы оставался  сложенным вдвое – подбородок прижат к коленям. Стоило неимоверных усилий извлечь его оттуда. Не хотел вылезать! Не оставлять же его там до исчезновения трупного окоченения! На его похоронах меня тоже не было. Застрял в Бахрейне.

Не видал я корешков закадычных усопшими, и все кажется, что живы они, и что вот-вот позвонят, и предложат промочить сухое горлышко.

В прошедший вторник был родительский день, когда все прутся на кладбище будто бы пообщаться с мертвыми. Что у нас с ними может быть общего? А мне приснился сон. Встречаю я, будто и первого, и второго. Трезвыми. Идут, как ни в чем не бывало, мне обрадовались.

— Эй, пацаны, — сам себя подбадриваю,  — вы ж вроде сдохли?
— Так точно, — отвечают, и честь отдают, — сдохли. Окончательно и бесповоротно!
— Как же так может быть, — удивляюсь, — что вы, как живые?
— Ты или спишь, или сам усоп, — хохочут, — тебе как больше нравится?
— Н-да, — смеюся вместе с ними, — вы…это…извините, мужики, что на похоронах не был, правда, дела… . Не засвидетельствовал, так сказать, своё почтение…не пособолезновал вашим теткам…
— Да,  хуй на них, на похороны, утомительней, блядь, чем три дня собственной свадьбы. Дождаться  невозможно, когда эта сопливая канитель закончится! Сам-то как?

Я никогда не был виновником ни свадебных, ни похоронных торжеств, и принял речённое на веру.

— Я — хорошо…много езжу…по стране….и за рубеж…волка ноги кормят…
— И мозги…
— …их остатки! А вы чем там промышляете?

Они переглянулись и произнесли крайне стеснительно:

— Мы это…ловим крокодилов…
— Крокодилов? Типа, охотники, что ли?
— Да, — было видно, что им не ловко за свою новую специализацию, — мы охотники на крокодилов. Слыш, Грих, ты когда проснешься, будь добр,  позвони нашим бабам, скажи им, что у нас всё пучком… и накажи, пусть памятников каменных не ставят — тяжело, пусть кресты деревянные остаются…

Они растаяли. Я проснулся. Позвонил, как велено, неутешным вдовам. Что, мол, хватит ныть. Про крокодилов и кресты  рассказал. Про то, что все в порядке, что у мужиков серьезный бизнес. Можете представить, как отреагировали скорбящие на том конце провода?

Лишь одно не дает мне покоя, не успел у собутыльников спросить, что они потом делают с пойманными рептилиями?

Опубликовать у себя:

Подпишись на обновления блога по email:

6 комментариев
  1. Виталий:

    навеяло — «проблемная песня» — youtu.be/0jxRPum9mGo

  2. Татьяна:

    Причина не в жёнах, а в собственной инфантильности. Котлеты, вытирание соплей у детей — это не для настоящих мачо! Мачо должен спасать мир по выходным вместе с Брюссом Уиллисом..)))
    Вот алкоголь как раз и является проверкой на вшивость характера человека.
    На хорошего человека он и действует положительно, а на слабого и безвольного- убивает своей зависимостью.

Оставить комментарий

    Подписка
    Цитаты
    «То не беда, если за рубль дают полрубля; а то будет беда, когда за рубль станут давать в морду».
    М.Е. Салтыков-Щедрин
    Реклама