Колыбельная пятнадцатая. «АМЕРИКАНСКИЙ КОЛОБОК» (окончание).

Глава четвертая. Анекдоты.

(начало —http://newpsychology.info/lullaby/kolybelnaya-15.html).

Когда начались регулярные тренировки, Влад рассказал пикантный анекдот, который ему, в свою очередь, поведал двоюродный брат Борька — единственный приятель на просторах России, пятнадцатилетний оболтус и разгильдяй, просвещающий американца-салажонка в вопросах интима, русской матерщины и кое-какого Кубик Рубика.языкознания. На каком-чудном наречии братья общались — не ясно до сих пор. Борька в школе учил немецкий, получая за него двойки. Владик открыл кузену нашу страшную тайну: чем мы на самом деле занимаемся на сеансах терапии — учимся утаивать таблетки. Он даже продемонстрировал Борьке свои достижения. «Испорченный» Борька же рассказал эту funny story: на международном конкурсе по минету главный приз достался даме, собравшей во рту кубик Рубика за 15 сек. Я оценил кузеново остроумие. Этот самый Борька, хоть я и не был лично ему представлен — а он мне, вызывал глубочайшую симпатию. Даже не догадываясь о своей священной миссии, Боря помогал мне, погружая застрявшего в детстве Владика в странный взрослый мир взаимоотношения полов, делая это в весьма циничной и похабной форме. Впрочем — это единственно правильный путь погружения, не считая, конечно, способа узнать что-есть-что, через романтизм книжной патоки. Так во взрослый мир проникают, в-основном, девочки, рискуя, столкнувшись с реальностью, стать либо жертвой насильника, либо пожизненно нести на себе печать старой девы. Трудно сказать, что хуже? И то и другое не полезно для здоровья. Нынче ребятки книжек не читают — может оно и к лучшему? Борька выполнял «черную работу», никак не рискуя, в силу возраста, попасть под статью растления несовершеннолетнего. Я же в силу собственного статуса не мог позволить себе компенсировать недостаток уличного воспитания подростка.

Мальчик оказался смышленышем. Обучался молниеносно. Стал настоящим сообщником. Во время его третьего визита, почти полтора часа мы тренировались в запрятывании таблетки во рту, так, чтобы они не растворялись слюною, а тихо-мирно лежали под языком, щеками, прилеплялись бы к нёбу, до поры до времени, чтобы, когда придет эта пора, лекарства без скандала покинули бы свое теплое и влажное вместилище, улетев с потоком унитазной воды, или в форточку, или мусоропровод. Вариантов — масса. И любой из этих вариантов лучше, чем пропитывание нежного подросткового тела непотребной гадостью.

В этом вопросе, впрочем, как и в любом другом, достигнуть высот совершенства сложно. Но я же говорю, что мальчишка преуспевал. Дети (в отличие от взрослых) вообще весьма быстро научаются антисистемным штучкам: протестам, матерщине, деликвентному поведению. В качестве подопытных таблеток мы использовали глицин и всякие дурацкие поливитаминки, которым отчего-то очень верят люди.

Думаете легко выполнять все эти трюки? О, как вы заблуждаетесь! Но «игровая форма подачи материала», как, иной раз неуклюже выражаются педагоги, привела к тому, что к концу первого месяца знакомства, мой подопечный слез с таблеток полностью. Симптомы вернулись. Но в сильно урезанном виде. Что я увидел? Тики (подавленные эмоциональные импульсы). Иногда — хрюканье (Влад злится), порой — сопение (гнев), иногда его голова резко шла влево, но ограниченная шеей, возвращалась в прежнее положение (это означало, что мы не желаем обсуждать какую-то неприятную тему), и много чего ещё. Эти странные действия он выполнял не всегда, их выраженность зависела от настроения мальчика. Когда я выводил его из себя, то мне доставалось и «сукин сын» на английском и  русском, а также «мазефакер», но, только по-английски. На английском это выражение, характеризующее меня, как застигнутого за инцестными отношениями с мамой, звучало мягче, аллегоричнее, если хотите. Как видите, мальчик вполне себя контролировал, то есть, как говорят психиатры, соблюдал дистанцию, и напоминал средне гримасничающего гебефреника, не более. Месяца через два я изучил этот третий, присутствующий в нашем общении язык, и использовал на пользу дела.

В течение сеанса меня характеризовали также, как «пидора», засранца, жопную дырку, гребаннго идиота, безумную вагину (не путать с нимфоманией), но за каждой этой ремаркой шло смущение, а потом еще — извинение. Очень мило. Я даже просил его не извиняться за бесконтрольное сквернословие,разрешив  материться совершенно свободно, так как у него есть стопроцентное алиби — синдром Туретта, который, в свою очередь, совершенно легитимно позволяет выражаться, то есть делать с достоинством то, что в здоровом состоянии чревато социальным (в лучшем случае) неодобрением и порицанием. После уж, он и не просил прощения, убедившись, видимо, что все его нелицеприятные дефиниции не производят на меня ни малейшего впечатления. Алиби тут ни к чему.

С помощью моего американского гостя, я укрепил свое познание американской не нормативной лексики. Мы вместе искали аналоги в русском языке, смеялись, радовались такому, вот, своеобразному взаимопроникновению культур. Кроме того, и это, несомненно было положительным, в его речи появлялось все больше русских вокабул, порой, даже, весьма пристойных.

Особенно я веселился, когда он, вернувшись от учительницы английского языка, обозвал ее «зе грейтист жопа», только за то, что говорила она по-английски гораздо хуже него, но пичкала какими-то грамматическими правилами, которые сама же и нарушала. Так на уроке она обсуждала с мальчиком просмотренный им фильм «Водный мир».

— Представляешь, — рассмеялся он, — тича называет Кевина Кёснера — «Костнером» — вот умора! Я говорю ей: «Кэвин Кёсны» — правильно. Она обижается и звонит бабке, что я не послушный.

— Ничего страшного, когда я в пятом классе воткинской средней школы номер семнадцать имени ЭрнстаТельмана на уроке английского спросил училку (тичу), как по-английски будет «магнитофон» (tape-recorder), она закатила очи вверх к лобным долям мозга, поскребла глазными яблоками по ним, и найдя в отслоившейся части мозговой штукатурки ответ, с достоинством произнесла: «Зэ магнитофоун.»

Фаина Георгиевна Раневская В ответ на Костнера я рассказал ему также про «наше всё» несравненную Раневскую, которая в возрасте семидесяти лет записывалась как-то на всесоюзном радио. В тексте, который она читала, попалось слово «феномен» (phenomenon). Фаина Георгиевна произносит «феномен» с ударением на «е», как было принято прежде. Редактор (editor) останавливает запись, и, вкрадчиво просит актрису, в соответствии с новыми лингвистическими веяниями, перезаписать этот кусочек и произнести «феномен» с ударением на «о», «фенОмен». Она, несколько возмутившись, на удивление быстро соглашается. Запись продолжается. Когда Раневская доходит до сомнительного места, произносит, явно не без пафоса: «ФеномЕн, феномЕн и еще раз — феномЕн, а кто считает, что «фенОмен», то пусть идет на х….»!

Влад расхохотался: «Сool old lady”! (классная бабка!).

Кстати о бабке! Наша бабка, вернее бабка Влада, «заноза в заднице», или, как я её, там называл в прошлых главах? А — «судорога», хоть и не была, в отличие от великой актрисы «нашим всем», сильно мешала  жить . Душила молодую поросль. Мешала тянуться к солнцу. Будучи напугана возвращением у внучка абортивных признаки болезни, она все свободное время посвящала его лечению. Поскольку препараты не «действовали», то неврологи, психиатры, эндокринологи, и прочие «-ологи» и «-атры» увеличивали дозы, но эффекта не было. Детский «атр» с безнадежно весенней фамилией Маев, но угрюмый, как Ноябрёв, заподозрил, было, неладное. Бабуля с пеной у ротовой дырки утверждала, что контролирует прием таблеток с фанатизмом Великого Инквизитора. Э! Глупая старушня, она и не ведала, что соревнуется с самим Мак Мёрфи! Психиатр предложил подсадить парня на какие-то очень эффективные инъекции американского препарата, и, даже позвонил мне. Я дал добро. После первого же укольчика болезнь Владика разыгралась с такой невообразимой интенсивностью, что было принято коллегиальное решение, отменить вообще все лечение с диагнозом: «Болезнь Туретта. Фармакорезистивная (или фармакорезистентная?) форма». Понятно, что не лекарство привело к ухудшению, а наши «экзерсисы». Мальчишка оказался настоящим актером! «Верю»! Американец так здорово аггравировал, симулировал (под моим опытным руководством, разумеется) обострение, что все, почти разом сошлись на том, что парень им не по зубам. Бабка поила его какими-то самодеятельными вонючими зелеными отварами из огородных трав, очень сложного, одной ей, ведомого состава. Влада тошнило и рвало. Она все равно поила. Впрочем — это уже была победа! Травки — все же меньшее зло. Все-таки не трупные яды. Наконец-то мы преодолели сложный период хитромудрия и должно было заняться терапией, не тратя время на изобретения затейливых путей выхода из системных игрищ.

Влад приходил ко мне на прием в три часа пополудни, и ровно в четыре, независимо от обстоятельств, вставал с диванчика и направлялся к двери кабинета. На моё: «Э-э! Still wait! Мы еще не закончили», он всегда одинаково парировал с легкой гримасой: “I’v’n’t money to buy additional time”, что в переводе означало, что он «не имеет денег на покупку моего дополнительного времени». Америка! Выходит, что мистер Ситников соблюдал правила психотерапевтического сеттинга строже, чем я. «За все надо платить» — принцип, который он если не всосал с молоком матери, но которым пропитался, как почти каждый цивилизованный человек в мире, истинный наследник греко-романской культуры.

Поскольку это греко-романское наследие — штука очень заразная, то за несколько лет пребывания на американской территории парнишка обучился всем ее многочисленным аспектам. Некоторые из них меня отчего-то чрезвычайно раздражали. Например, его патологическая вежливость и учтивость. Да-да, парень не был скифом. Вернее — он был скифом по происхождению, но усек там, в далекой стране, что лучше быть приветливым и дружелюбным, и еще лучше — выказывать это дружелюбие почаще, даже в тех ситуациях, когда ни о каком дружелюбии не может быть и речи.

Кадр из фильма "Титаник"Хоть я и считаю себя прозападным существом и славянофобом, но ничто скифское мне не чуждо! Так в одной очень далекой и очень северной стране на меня в вестибюле отеля налетел один англичанин. Впрочем «налетел» — очень сильно сказано. Он выскочил из за угла: возможно, куда-то торопился. Может быть опаздывал на экскурсию. Как только я осознал, что столкновение неизбежно, англичанин, что был в полтора раза выше и тяжелее меня, поправ законы ньютоновской физики (импульс = масса тела, помноженная на скорость), не только не сбил с ног,  но буквально застыл в полутора ангстремах от моего корпуса. Немая сцена продолжалась девять миллисекунд, или, чуть более. От туманного альбионца пахло дорогим одеколончиком и столь же дорогим виски, думаю, это был «Джек Дэниэлз». Прежде, чем опомнился я, он мяукающе, противно-нараспев, как все истые англичане произнес: «Ду фогив ми, ай эм сорри, икскьюз ми». Кот извинялся так нудно и так долго, как айсберг, что извинялся бы перед «Титаником» за фатальную вмятину, не подлежащую никакой рихтовке. Бок у меня проломлен не был, и к тому же по габаритам, на «Титаника» больше смахивал он. Получалось еще забавней и, как говорят психоаналитики — «неуместней»: «Титаник», извиняющийся перед айсбергом, что напоролся на него. «Ничего не случилось» — успокоил я британца, что в переводе на скифский означало: «Отвянь! Или помочь»?

Этот англичанин, еще какое-то время, в том же коридоре, бился в падучей книксенов и реверансов, да и в последующие дни не оставлял меня в покое. При утреннем посещении ресторана, на гостиничном завтраке, он махал мне ручкой в сопровождении незамысловатого: «Mornin’”, широкой улыбки и просветленного взора. Мне казалось ( это — паранойя?), что он, с аппетитом поглощая странное хлёбово из мюсли с йогуртом, следит за мной, в то время, как я, с не меньшей жадностью, лакомлюсь очень вредной здоровью копченой норвежской семгой, каждый тончайший слайс которой отливал нежнейшим перламутром, исландской селедкой, не имеющей жуткого селедочного вкуса и запаха, поскольку засаливается не мороженной, и великолепнейшего шведского сыра, потянутого, как героином, пленкой тончайшей белой плесени. Мне было не по себе, когда он, закончив унылую свою трапезу, выписывал круг по ресторанчику, и, проходя мимо моего стола, желал мне хорошего дня («хэв а найс дэй!»). Приходилось отвечать тем же, улыбаясь плотно набитым холестеролом ртом. Я пробовал приходить раньше — он уже был там, позже — он снова хряпал серую «good for health» жижу. Бог шельму метит! Полегчало мне лишь тогда, когда он укатил, наконец, в свою Британию за несколько дней до моего отъезда. Но — к черту англо-саксов! Назад — в Скифию!

Да, с Владом были те же проблемы. Он извинялся, и произносил свое неуместное «thanks”, когда ни попадя. С моей точки зрения. Что это — часть культурной американской традиции? Или латентная (скрытая) агрессия? Хотя, по большому счету, вся культурная традиция, с ритуалами и прочими навязчивостями — и есть закамуфлированная злоба. Каков в моем воспитаннике процент азиата? Насколько он американец? Сложный вопрос? Ответ нашелся, как бы случайно. По мере общения, как я уже упоминал, Влад все лучше говорил по-русски. Началось все с вкрапления русских слов в американские предложения. Вскоре злополучное «thanks” сменилось на «спасибо». Если честно, это было не совсем «спасибо». Он произносил «pasiba-a”, делая двойное ударение на “i” и на втором «a-a”. Кроме того, «s” он произносил, как мягкое «sh» («щь»). В-общем звучало смешно, как-то по азиатски — «пащИбА”.

После одного из сеансов, одевая пальтишко, на размер меньше необходимого (мальчик начал расти, как на дрожжах), он на прощание сказал мне свое знаменитое:

— Пащиба-а…. — я не стал его поправлять, и, совершенно не заморачиваясь передразнил (Teasing):

— «Тошиба»! — я сделал двойное ударение на «и» и на «а».

— Тщто ты сказат?

— Я сказат «Toshiba» — и рассмеялся.

— Are you teasing me? — обиделся мальчик.

— Нет, я не дразнюсь. Я просто ответил тебе — «Toshiba.»

Мальчонка, как, впрочем и я, видимо не был фанатом этой известной корпорации.

— Тщто эта?

— «Toshiba» — это японская фирма, транснациональный холдинг, сокращенное от “токио-шибара-ку» — “токийская сталеплавильная компания».

— А, вспомнил, — перешел он на английский, — у грязнули Мэтью был старый магнитофончик (“the magnitophone”) — “Toshiba”. Он все время разбирал его и собирал его, чистил виски головки, но тэйп-рикодер все равно работал плохо.

Магнитофон "Тошиба"Он с улыбкою на лице еще раз посмотрел на меня и исчез до следующего сеанса. С тех самых пор между нами установилась такая, вот, заговорщическая игра. Когда нужно было сказать «спасибо» или «пожалуйста», или «не будете ли вы так любезны», не важно, все существующие в мире «этикетные» и «псевдоэтикетные» выражения заменялись на японское «тошиба», тем мы были счастливы и веселы. Каждый раз, произнося «тошиба» мы кланялись друг другу, как япошки в приветствии, выставив вперед сложенные вместе ладони и сузив веки.

Мне казалось, что он не без удовольствия наведывался ко мне. Мы обо всем говорили, смеялись, грустили. Я пытался подойти вплотную к пониманию его необычного поведения и взаимоотношения со сверстниками в Америке. Он искусно уходил от темы, переводя разговор на отношения с кузеном Борькой. Иногда он просил погладить Великана-Гектора,  стоически лежащего за моим креслом.  Все это было бы ничего, да, вот беда — туреттовские симптомы не проходили. Нет, мальчик стал активнее и жизнерадостнее. Но оставались и гримасы, и тики, и подергивания головы. Меня начали одолевать сомнения в собственной дееспособности. Профессиональная импотенция — тяжелая ноша. Вторым голосом, из-за кулис, но без микрофона, моим сомнениям подпевала бабка. Она зубодробительно нудно и слезливо конючила в трубку, тогда еще не сотового, и даже не радио-телефона, что, дескать, «уж столько денег потрачено, а Владик все равно болеет, стал грубить, отвечать нехорошо дедушке, все матюгается, дерется с Борькой, пропускает занятия английского, и лучше было, когда он принимал лекарства и бла-бла-бла-бла-бла-бла». Да, уж, куда лучше! Мальчик прежде был бесчувственным брёвнышком. Но старушка, как пионерка Дикого Запада, как любой человек, не любящий и не понимающий детей, скорее всего, свято полагала, что хорош лишь мертвый индеец…

В-общем, что-то все мы скисли. Однажды вместо сеанса я предложил Владу выгулять Гектора. Совершенно бесплатно. Он с охотой стал одеваться. Когда мы вышли на улицу, я передал ему поводок, и он гордо шел, вернее, петлял за огромным кавказцем, у которого под каждым кустом был свой, какой-то особенный, собачий интерес. У Влада тоже был интерес: он с огромным любопытством разглядывал, как Гектор задирает лапку, как он «мышкует», зарываясь носом в снежный сугроб, как он лает на проходящих с хозяевами, суко-кобелей. Он горд был тем, что ведет на поводке огромного, лохматого монстра. Как в пионерской песенке про трубача: «кругом война, а этот — маленький, над ним смеялись все врачи»… Нет, Влад чувствовал себя, очень чувствовал себя…настоящим трубачом!

Незаметно мы подошли к горе, на которой высился монумент «Навеки с Россией», олицетворяющей нерушимое единство русских и удмуртов, и именуемый в простонародье «кулаковскими лыжами». Обелиск действительно напоминает две лыжи, неплотно приставленные друг к другу. Галина Кулакова — самая-самая лыжница всех времен и народов, удмуртка, кстати, стала, как и изобретатель автомата — дед Калаш, национальными брэндами маленькой, убогинькой, но милой моему сердцу, Удмуртии.

Монумент "Навеки с Россией".Монумент соединялся с берегом пруда крутым стометровым каскадом лестниц, стилизованными в виде удмуртского орнамента. По берегу прогуливался мужик на поводке с пестро-рыжей колли, которой отчего-то приспичило начать свою течку именно в тот злополучный день. Опаленный тестостероном молодой кавказец издалека унюхал легкую добычу. Он, что есть мочи дернул (Der Instinkt!) Влада, и, прежде, чем я успел что-нибудь предпринять, мальчонка, с намотанным на варежку кожаным поводком, полетел за собакой, но уже в горизонтальном положении. Пес несся стремительно, совершенно не разбирая дороги и игнорируя живой прицеп, что тупо следовал за ним на огромной скорости. Тельце Влада подпрыгивало на ступеньках огромной лестницы, ударяясь об орнаментальные извилины бетонных углов. Меня охватил такой ужас, но, я, тем не менее, натуральнейше молился за то, чтобы подопечный достиг финала своего фатального путешествия, по-крайней мере, живым, и за здравие алкашей-пятнадцатисуточников, которые обычно чистили день-деньской от снега и льда эти ступеньки, но в последние пять-шесть дней по неизвестным причинам не выходили на работу, что несколько сгладило тернистую стометровку Влада. «Мёртвый индеец» ….

Господь, конечно же, услышал мои молитвы и вывел меня из ступора. Слетевши с горы, как можно быстрее, пару раз растянувшись на предательски скользких лестницах, я стал свидетелем довольно своеобразной мизансцены. Колли, по-шотландски гостеприимно и одновременно изящно отведя хвостик и оттопырив мохнатую попочку, открыла широчайший доступ сосисочке моего песика, чем он и не преминул воспользоваться. Рядышком же стоял охреневший хозяин суки, а под совокупляющимися животными лежал Владик, чье маломерное пальтишко и шапочка представляли собой месиво из одежды и снега. Я осторожно вытащил его из-под задних лап Гектора, и, прежде, чем задать довольно-таки идиотский вопрос о его самочувствии, услышал от него:

— What are they doing now? — дрожащим голосом прошептал он, пялясь на то, как Гектор пялил колли.

— Fucking! — нервно отрубил я.

Не знаю, удовлетворился ли он ответом, допускаю, что он первый раз в жизни видел «горячих собак». Не крокодилы, конечно, теплокровные, но зрелище тоже занятное. Пока я ощупывал и обследовал Влада на предмет повреждений («Вот кто-то с горочки спустился»), из ступора вышел вдвойне возмущенный от увиденного хозяин суки, мужик, лет пятидесяти: во-первых он негодовал, что его тонкую, изящную шотландку трахает какая-то морда кавказкой национальности, а во-вторых он никогда прежде не видел, чтобы с детьми обращались так по-свински. Слететь со стапятидесятиметровой лестницы! Он неучтиво  молвил, обращаясь ко мне:

— Ты чё, бля, творишь, борода? Таких отцов, бля, расстреливать надо, бля…

О! Я — отец! Ужас во мне сменился нехорошим смущением. Все трое, бля, мы стояли молча, потрясенные произошедшим. «Все о кей, мальчик жив, переломов, как будто нет, может быть закрытое повреждение органов…но нужно дождаться окончания собачьего коитуса. Собачки кончили, постояв еще немного в классической сцепке и разошлись. Разошлись и мы. Сучьему хозяину вслед я пробормотал невнятное «изыните», на что услышал от него:

— Таких, как ты, бля, надо душить еще в колыбельке…

Мы с американцем шли домой, не проронив ни слова. Я молчал по-русски, он — по-английски. Повесив на батарею сушить его одежду, я тщательно обследовал Владика. Как учили: пальпация, перкуссия, аускультация. Влад хихикал и ёжился от прикосновения холодного фонендоскопа.Легкие дышали хорошо. Печень в норме. Кишки перистальтировали. Живот спокойный — Влад зажмурился от щекотки. Я попросил его пописать, в моче крови (у-ух!) не было. Гектор после незапланированного перепихона сладко храпел на большом зеленом диване, пустив слюнки самодовольства и расслабленности на изумрудный велюр; не было даже заметно, что он чувствует себя виноватым, скотинка. Он даже не помышлял, как порядочный пес, жениться на этой рыжей дуре!  Мы выпили чаю с маминым печеньем. Я измерил мальчику давление. 110 на 70. Мы легко отделались. Не царапинки! Он легкий, как перышко! В течение всего этого времени, а, я думаю, прошло около получаса, мы разговаривали ни о чем, меня не покидало чувство, что чего-то не хватает. Чего же? Влад развеял эту смуту:

— У меня не дергается голова, — произнес он.

— Что? — очнулся я.

— I’ve not the symptoms…

Действительно, ничего не дергалось. Ни гиперкинезов, ни хрюканья. Так не бывает! Ребенок сидел напротив меня спокойный, все еще испуганный, но улыбающийся… Отчего же я не заметил, что скатившись с горы, мальчик перестал кривляться? Я привык к его симптомам? Может быть…

Мы позвонили бабушке, сказав, что Влад не прийдет на ужин. Сказали, что позанимаемся еще. Потом провожу до дома. Бесплатно. Последний аргумент, как всегда, успокоил старушенцию. Мы ей ничего не сказали. Ни о падении с горы, ни о чудесном исцелении.

— О чем поговорим? — осторожно спросил я, страшась спугнуть прекрасный сон, как герой «Невского проспекта». Но это был не сон. Туретт ушел? Ушел? Но спугнуть все равно страшно.

— Слушай, Григорий Валерьевич, а почему в Ижевске нет «Макдональдса»?

— А зачем он тут? Я был в «Макдональдсе» в Москве. Мне не понравилось. Чисто, аккуратно, в сортире ихнем жить можно, жидкое мыло с малиновым запахом. Но еда не вкусная…

— Я люблю «Макдональдс», «филе’о’фиш», двойной гамбургер, кола со льдом…у вас даже нет автоматов с едой…

— Слушай, молодой (young men), а чем тебя кормит бабка? Ну, что ты сегодня ел на завтрак, фор экзампл?

— Свиные отбивные, — сказал он раздраженно.

— Не фига себе! — возмутился я, хотя и знал, что кормит она его отлично, — я на завтрак отделался чашкой кофе и бутибродом с жутким сыром, на котором только  написано, что он — голландский, а этот — жареную свинину с утра хавает. Не хреново! Зачем же тебе вся эта синтетика, если ты имеешь возможность лопать натуральное мясо?

— Нравится и всё! — отрезал он, — и кола у вас паршивая…а у нас в Америке…

— Знаешь анекдот про колобка, который пошел в «Макдональдс»? — прервал я  порочащую мою Родину тираду.

— Пра каво? — удивился он.

 

КолобокВот черт! Пацан даже не знает, кто такой колобок. Ну, да, не читали ему в детстве сказку про того, кто был «на сметане мешен-в печку сажен». Назревал международный конфликт! Впрочем, вскоре он был разрешен. Мы нашли аналог в американском фольклоре (такой, тоже оказывается существует!). Американский колобок — джинджербрэдмэн, пряничный человечек. Только его в конце сказки не лисичка съедает, а он падает в воду и там растворяется, ну, пряник и пряник…

В течение следующего получаса я объяснял Владу, чем наш колобок отличается от пряничного американского. Круглый, такой хлеб, колоб, что печется на поду, без формы, из кислого теста, что-то вроде ситника, только еще круглее. Рассказал всю сказку до конца, с печальным финалом. Пришло время анекдота:

— Вот катится, он катится…

— Как я сегодня с горы? — лукаво намекнул американец.

— Ну, почти, — закашлялся я, подумав, что, «прежде, чем эволюционировать до нашего героя-колобка, павшего смертью храбрых, сначала ты побывал живым пряником, чуть было не растворившимся в крокодильей луже», но вслух этого не произнес. О чем до сих пор жалею. — Так вот, катится колобок, катится он, «от бабушки ушел, от дедушки ушел», значит…встречается ему заяц и спрашивает: «Куда ты, Колобок»? Колобок — зайцу: «В Макдональдс»! Заяц — колобку: «Не ходи туда, Колобок, там тебе в жопу вставят сосиску и ты станешь «хотдогом»!

Пришло время смеяться. И что же? Вместо залпа заливистого детского смеха — друг мой помрачнел. У него затряслись руки, он покраснел. Боже, неужто Жиль де ла Туретт вернулся…собственной персоной? Но затаился? Ой-ой-ой! Минуты две, а, может и три, Влад смотрел на меня в упор, слегка раскачиваясь взад-вперед.  Воинственно сопел. По его лицу вдруг побежали слезы, и он, всхлипывая, швыркая сопливым носом, начал:

— Ты что думаешь, я ничего не понимаю? Ты хочешь сказать, что я пидОр? Я знаю, кто такие пидОры. Меня так называли в школе. Мне Борька рассказывал про пидОров. Это мужики, которых все трахают в жопу… ты рассказал анекдот, фанни стори, что я — пидОр, что менья трахают в задницу нигеры и мексикашки. Ты это хочешь сказат?

Признаюсь, такого оборота событий я никак не ожидал. Тем более, что на сегодня впечатлений было довольно! Нимало смутившись подобных откровений Влада, я, тем не менее, собрался и как можно невозмутимее произнес:

— Ну, если честно, то не «пидОры», а «пИдоры». Но ход твоих мыслей мне нравится… действительно, ты прав…трахают в задницу только тех, кто ее подставляет…и неважно, под сосиску ли, или под что-то другое…

— Так что же мне делат? — нетерпеливо закричал он так, что любвеобильный песик замыркал за креслом.

— Не подставляться…подо всех желающих тебя отыметь…

 

(эпилог следует).

Хот-дог

 

 

Опубликовать у себя:

Подпишись на обновления блога по email:

22 комментария
  1. Пока не начались психологические дебаты и обсуждение случаев «А вот в моей практике…» спешу написать — так вот какая она, изнанка работы с людьми!..

    • Да не будет никаких дебатов, что вы, милая? Все пишут про себя, родимых. Чувствуете, что чем меньше академизма, тем ближе к телу…

  2. Виталий:

    подумалось — для каждого пацана, наверно, важен такой взрослый (адекватный, состоявшийся)…не отец — равный ему, с которым можно выстроить свои отношения…для сепарации от семьи и ,возможео, как его конкурент, как доказательство, что можно стать таким же, и другим, и круче…мне повезло — у меня были такие, даже помню их имена (Сарапул, конец 70-х), взрослые мужики, создавшие подростковый клуб, вернее, иначе было не создать мужской клуб для себя, под свои интересы, но куда был практически открытый доступ окрестным пацанам — с фото-кино-спортивными-досуговыми даже не секциями, направлениями

    • Мне тоже думается, что эдиповы прибамбасы можно преодолеть в любом возрасте, а не сетовать: уж раз чего-то в свое время недоразвилось, то, уж вряд ли разовьется. Любому Джеку нужен Тайлер Дерден…

  3. вероника плеханова:

    Забавно, а меня в школе учили, что фенОмен — это про природу и погоду, а феномЕн — про человека ))) Эта глава мне более всего понравилась. Чувствовала себя Баратынским, о котором Пушкин писал Плетневу: «На днях заходил Баратынский, читал «Повести Белкина». Ржал».
    Так ты нашел, где собака зарыта? Ситников-колобок-сосиска-Гектор с колли — пидОр… Ничего себе кубик-рубика, да?

    • Так все взаимосвязано: ассоциации-связи-материализация-события-ассоциации… Что касается «фнОменов»-«феномЕнов», ладно, бог с ними, вернее — Раневская с ними, разобралась, так разобралась! Но с «пИдорами»-то ты согласна?

      • вероника плеханова:

        ни с пИдорами, ни с пидОрами я не согласна ))это состояние души, а не сексуальная ориентация.

    • Voroncova:

      Я тоже хотела отметить, что эта часть удалась лучше двух предыдущих. Я о стиле и форме. К содержанию у меня никогда претензий нет.
      «Хотя, по большому счету, вся культурная традиция, с ритуалами и прочими навязчивостями — и есть закамуфлированная злоба» — вот эта тема меня тоже всегда волнует. Всех этих «ку»-приседающих друг перед другом всегда хочется спровоцировать, чтобы показали своё истинное лицо.

      • «Тошиба», Лу. Мне, как чеку, слегка поднаторевшему в исследовании фальсифицированной человеческой доброты, тоже доставляет истинное удовольствие выявлять истинные мотивы действий и поступков. Как и ты, я каждый раз говорю себе: «Вот он (она) и показал(а) свое истинное личико». К сожалению, трудно не сделаться циником. Несколько успокаивает чтение Лоренца и присутствие сапиенсов, вроде тебя, у которых все на поверхности, и с которыми чувствую себя в полной безопасности, ибо однозначно предполагаю, чего можно ожидать в следующий момент. Себя я считаю чеком сердитым, но тоже простым. Ты, разумеется, понимаешь, что так говоря о тебе и себе, я имею в виду не ту простоту, которая хуже воровства, а ту, что именуется синтонностью, жизнесозвучием. Природа сердита. Сердись и ты и береги свою gl. thyreoidea. Хорошо б тебе еще научиться не задерживать в себе аффект, а еще лучше — относиться к происходящему созерцательно. Как Лайтман из сериала «Обмани меня».

        • Voroncova:

          Что значит «не задерживать в себе аффект», поясни, пожалуйста. Лайтман — это Тим Рот, который? О, как он мне понравился в этом сериале.

  4. Светлана:

    «Фармакорезистентная», ты же знаешь)))
    Хороший у тебя был пес, настоящий кобель, в самом хорошем смысле этого слова.
    Надеюсь Владик все-же поздоровел и на тот момент и в катамнезе. Во всяком случае симулировать-диссимулировать и мастерски избегать приема таблеток ты его научил.

  5. MARINA:

    Про сопение и хрюканье точно описал,состояние ребенка.Но пИдоры,док ну куда годиться.Ребенку нужно было пережить шок,что бы избавиться от этого Туррета,так что ли?И эти «леб-медики»дипломы в переходе накупляли что ли?

  6. Olga:

    Гриш, я что-то пропустила? А где часть про мать? На эпилог оставил? Просто с мальчиком-то более-менее понятно, но его «болезнь» — это ж результат бегства матери от биологического отца и все тому сопутствующее. Мне лично более интересны причины случившегося, а не излечение последствий. Ты вроде бы обещал про мать рассказать. Или я забегаю вперед?

    • Да, еще эпилог. Эпиложище.

    • вероника плеханова:

      мне понравилась формулировка Оли: «бегство от биологического отца». Сперва от него сбежали его же собственные сперматозоиды, а потом и ребенок ))) Точно про колобка сказка. Только колобок-то мама.

Оставить комментарий

    Подписка
    Цитаты
    «Задача – сделать человека счастливым – не входила в план сотворения мира».
    Зигмунд Фрейд
    Реклама