Колыбельная пятнадцатая. «АМЕРИКАНСКИЙ КОЛОБОК»(продолжение).

Глава вторая. Собачья жизнь.

ГекторМальчишка оказался мелким, явно перекормленным дешевым фастфудом. Смахивал на замызганную плюшевую диванную подушечку. Но личико и глазки были симпатичными. На свои двенадцать он вряд ли «тянул». Лет девять, максимум десять. Сидя на бежевом полосатом диванчике в моем кабинете, он болтал ножками в желтых потертых ботинках, не доставая до полу, и, как все мои пациенты, нервно теребил веточку бамбука в кадке. О, этот несчастный бамбук! Попавший к моей прабабушке еще до октябрьского переворота и выживший, несмотря на войны и революции, последние пятнадцать лет подвергался настоящим истязаниям людьми, оказавшимися в зоне моего профессионального внимания. Большинство из них, прямо-таки, терзали бедное растение, параллельно обвиняя меня в том, что я плохо за ним ухаживаю, редко поливаю и не удобряю. Вы же понимаете, не о моем садизме говорили они, а о милейших своих отношениях с родителями в детстве. Возможно, что необходимость телесного контакта с растением, символически компенсировало потерю собственной природной идентичности, потерю связи с природой, и человеческой, в-частности. Так или иначе, бамбук много лет — мой помощник. Мы оба — держимся. Он — за меня, я — за него.

Первое, что спросил «американо», ощупывая пальчиками жертвенное растение, настоящее ли оно?

— Йес,- ответил я, — эбсолютли нэйчрэл»!

Мальчик, неважнецки говорящий по-русский, с нездоровым, отечным лицом и, безнадежно одинокий, как комбайн, оставленный ржаветь в поле под снегом пошлым алкашом-механизатором, дрожащей рукой исследуя бамбуковый ствол, утвердительно бормотнул: «Плэстик»!

— Нейчрэл!

Дабы не утомлять вас английским в кириллической транскрипции, буду писать на русском, хотя полугодовое общение с Владом происходило на странном миксе моего среднеевропейского английского, с его весьма неплохим американским, и его, худого русского, с моим, в-общем-то, весьма продвинутым. Жаль, вам не удастся насладиться теми дивными диалогами и игрою слов с комичными ситуациями, которые создает невежество языкознания. Не подумайте, я вовсе не собираюсь упрекать вас в ленности ума, скажу лишь, что это незнание — своеобразное самоограбление. Еще не поздно! Нынче каждый гопник знает английский (как же без него в Интернет?), и интеллигентнейшая публика могла бы, в этом смысле, уподобиться подрастающему поколению, совершенно не опасаясь падения короны.

По той же причине в возрасте школяра, я никак не мог подступить к чтению толстовского «War&Peace». Клянусь — пытался! Делал множество заходов на посадку. Но не подсел! Меня «убивала» французская речь обитателей салона госпожи Шерер, в начале романа,  с неимоверным количеством переводных сносок внизу страницы. Допускаю, что при жизни графа, достопочтеннейшие читатели вполне себе прилично гутарили на новогалльском, и никаких сносок в книжке предусмотрено не было. Для того, чтоб написать школьное сочинение, я ограничился энергосберегающим, с позёвом, просмотром,  четырех серий фильма Сергея Федорыча Бондарчука (это Федин папа), избежав тем самым интоксикации  графской философией и   морализаторством, интерес к последним, понятно, в возрасте 15-16 лет, более характерен для будущих шизофреников. Я же был обыкновенным мальчиком, преисполненным гормонами и сексуальными фантазиями. На неродной язык меня крепко «подсадила» преподавательница медицинского института, мадам Петухова, шестидесятилетняя колоритная дама с чрезвычайно низким и хриплым войсом, «стрелявшая» у нас и курившая с нами, пацанами, папиросы в мужском клозете. Да, она, хрипя и булькая своими исковерканными бронхами, пророчествовала: «Ребята, скоро наступят времена, когда без знания английского, вы не уедете дальше Пазелов»! ( Пазелы — это страшная деревенька в пригороде столицы Удмуртии). В реверберирующем пространстве сортира ее голос звучал очень убедительно. Она, ведь, чертовски была права. Я пристрастился.

Именно потому, что никто (!) из моих коллег не говорил по-английски, пацан и попал ко мне. Над ним пробовали глумиться  другие психиатры и психологи. Рисовали, играли. Но ни они не понимали его, не он — их. Позже, уж, Влад сказал мне, что, по его мнению, эти психиатры принимали его за американского идиота. Он не ошибался. Изредка мне приходится общаться с носителями этой уважаемой профессии. Меня также не покидает чувство, что со мной все ясно, и постановка диагноза не за горами…

За месяц пребывания в России у бабушки с дедушкой, а они известные в городе врачи ( дедушка, так даже — профессор хирургии), Владика попользовала вся врачебная элита, к которой я никогда не относился и не отношусь. Поскольку англо — русская коммуникация была не полноценна, наведенные мосты рушились, как в фильмах катастроф — мальчика пичкали огромными дозами транквилизаторов, нейролептиков, витаминами и прочей ерундой. Это вызвано было не необходимостью, а лишь понятным желанием врача что-то сделать, внести, так сказать, лепту… В завершении всего прочего, ребенку был выставлен жутенький диагноз, не оставлявший никакой надежды ни на скорейшее, ни на полное выздоровление. Звучал он, как приговор: болезнь Жиля де ла Туретта. О! Вы, наверное, слыхом не слыхивали ни о болезни, ни о самом Туретте! Между прочим, этого провинциального французского врача очень ценил Фрейд! И Фрейд же нашел подтверждение многим своим умозаключениям именно благодаря больным этой пугающей болезнью. Описанная Туреттом фантасмагорическая хворь подтвердила теории венского профессора о существовании процесса психологического вытеснения — механизма, лежащего в основе любого сумасшествия.

Представьте себе, что вы по необходимости общаетесь с человеком, с которым у вас нет ничего общего, но нужда заставляет это делать. В момент разговора вы контролируете, возможно неосознанно, свои истинные чувства и намерения в отношении этого субъекта, чтобы он, ну, никак не догадался о том, кем же он является для вас на самом деле. Теперь предположим, что вы теряете способность подавления, контроля над собственными чувствами к нему. И что он слышит? Он слышит коктейль («петушиный хвост») из комплиментов, мата, извинений за этот мат и т. д., в сопровождении немыслимых ужимок, прыжков, тиков, а, порою, даже судорог. Зрелище, скажу, я вам, не для слабонервных. С течением времени, вернее — болезни, вся эта катавасия усугубляется, что, приводит, рано или поздно, к полному изгнанию такого человека из общества. Кому же интересно знать, что о нем думают на самом деле, да еще с подтанцовкой и дурашливостью?

То же случилось и с нашим американским гостем, только к моменту прибытия в мою тишайшую бухту, незнакомую с штормами и приливами, но с чудесным песчаным берегом, он настолько загружен был разными психотропными и успокаивающими лекарствами, что больше походил на Винни-Пуха, только что свалившегося с воздушного шарика. Говорю же, что за месяц его «поимели» все желающие, и внесли, так сказать, свой вклад, но не в исцеление, а подавление симптомов, описанных когда-то стариной де ла Туреттом.

Мною было принято преждевременное решение об отказе этому несчастному полурусскому-полуамериканцу в терапии, во-первых, по причине того, что я второй раз в жизни слышал про болезнь Туретта, и во-вторых, по причине «испорченности» ребенка предыдущими докторами. «Несвежий» пациент похож на огурец позапрошлогодней засолки: только — в рассольник! С почками.  Не любите рассольник? Я — тоже! В таком больном  перемешаны и замысел Всевышнего и козни Дьявола, и потуги моих предшественников, не утруждавших себя проникновением в то, что же с человечиком происходит, и потому практикующих тактику «медикаментозного напалма». Уничтожение симптома любой, блядь, ценой — излюбленное занятие у врачей вообще. С такими залеченными больными, прежде чем начинать терапию, надобно провести огромную очистительную работу. Работа эта неблагодарная, утомительная, грязная, и еще, бог знает, какими эпитетами я мог бы ее наградить. Попросили — выслушаю, но потом — скатертью дорога!

Возникла и противоположная мысль, что чаще всего пододвигает меня на подвиг, или нет, скромнее, на подвижничество: опять эти глаза! Все прочее тело Владика было интактно, глазки глядели умоляюще: ну, типа, док,  чего тебе это стоит? Хэлп ми, плиз-з-з! Это «з-з-з» звучит, как з-з-звук наждачного круга во время заточки топора.  Который раз, уж я, спотыкаюсь на глазах пациентов. Может млится мне все это, вовсе и не желают они ничего, а я — просто доброволец-дурачок-помощник? Да, скорее — второе, я — идиот-доброволец!

Черт! Совсем забыл: мальчик пришел ко мне не один. С ба-ушкой. Маминой мамой, хохлушкой, деловитой, нэпомэрно суетливой особой, шо не давала вам вставить ни слова. Эта бабка напоминала маленькую беспородную бородатую собачонку, одну из тех, что выгуливают каждодневно и не по разу этих же бабок. Во время моционов «от давления», собачки,  дурно воспитанные и тревожные, перманентно тявкают, на кого ни попадя. В простонародье, а, особенно владельцами породистых, вышколенных овчарок, лабрадоров и ньюфаундлендов эти шавки зовутся «судорогами».

Гроссмуттер моего пациента и была такой, вот, «судорогой». Её речь, вернее трескотня, ее бравурная жесткуляция и гримасы могли ввести в заблуждение кого угодно. Уж, если кто и был похож на больного с синдромом Туретта, так это она. Старушка палила, как из старого ржавого «шмайсера», извлеченного из-под земли, в которую он был бережно, на всякий случай, схоронен в середине сороковых, все еще не оставившим надежду на самостийность, мимикрировавшим бендеровцем. Она плакала, смеялась, взывала, требовала, умоляла. Ее бесконечную и квазиэмоциональную тираду о том, якая свалачная страна ета Америка, какие ханарары у тамошних врачей, и какой, все-таки подонок, ее зять, и какая дура ее дочь, что в свое время не послушалась и вышла замуж за этого профессорского сына, за колдыря и наркомана, я не не собирался вовсе выслушивать; я гавкнул на старуху… просто залаял по-собачьи, как обычно поступал в таких случаях мой кавказец-Гектор. Гектор ответил мне из соседней комнаты. Во время прогулок («не от давления»), нас часто доставали эти ублюдошные твари. Пес мой, как правило, не обращал на них никакого внимания: «Вот еще, очень нужно»! Но, если «судорога» наглела окончательно, Гектор, извлекал из недр своих такой инфрачастотный «гау», что мерзкая пустолайка застывала на полминуты в запредельнейшем из торможений и подле кривых лап её тотчас образовывалась мочевая лужица.

Бабушка американца не обмочилась, но с удивлением-возмущением, а Влад — с интересом и тормозной ухмылкой, уставились на меня. По всей видимости, раньше им нечасто приходилось встречать лающих психологов, даже в Америке.

Этим приемом, признаюсь, я пользуюсь довольно часто, но не злоупотребляю. Иногда, знаете, помогает. В описываемом случае, при поддержке центнероносного пса, старушачья канонада была прекращена, но, понятно, ненадолго. Собака же поняла, что требуется ее помощь, поднялась, встряхнулась (это было слышно), прошла к двери кабинета и стала интенсивно скрести в пластиковый притвор. Я впустил ее. Подойдя, она обнюхала всех присутствующих, кроме меня. На старушачьем челе был неподдельный ужас! Влад тоже напрягся. Я разрешил ему потрепать Гектора по голове. Он осторожно погладил песика. Песик лизнул его в лицо. Влад улыбаясь (впервые!), поморщился, стирая с лица остатки собачьей слюны. Гектор лег позади кресла, на коем восседал я, и зевнув, засопел в собачьей медитации. На всякий пожарный. Чтобы, в случае чего, не таскаться туда-сюда каждый раз, когда визгливые форшлаги и модуляции старой карги становятся запредельными. И, действительно, когда оперный речитатив Анны Варсонофьевны (почти Анка-пулеметчица!) выбивался за пределы октавы, песик немедля выходил из состояния «дзен», поднимал свою огромную безухую головку, высовывал ее из-за кресла, нехорошо смотрел в сторону шумной, явно со вздорным характером, пожилой леди, не рычал, но недовольно мычал, желая показать, кто  тут «в законе». Спасибо, пёсик, спасибо, птица.  Влад же, довольно безучастно наблюдал за происходящим. Ему ли, после близкого, почти интимного контакта с крокодилом было бояться какого-то кавказца?

Пожилая, поконвульсировав, затихла. Осталась в меньшинстве. Как можно вежливееее, я попросил ее удалиться и не трясти пред моим носом довольно пыльными, похожими на засохший «наполеон»,  амбулаторными картами с результатами обследования ее внука, выписками и рекомендациями, отечественного производства и американскими.

— Но я еще не все рассказала, доктор! — театрально пальнула она.

За креслом послышалось недовольное мыркание и сап.

— Уверяю вас, мэм, — холодно-деловито произнес я, — пока в этом нет никакой необходимости, и, если таковая возникнет, я с интересом и удовольствием ознакомлюсь с этими ксивами. Мне не хотелось бы идти на поводу у предыдущих супердиагностов, в чьей компетентности я нимало не сомневаюсь…но предпочитаю тактику «свежего взгляда».

— Неужели вам не интересно…так было бы легче …

— Мэм! — уже тверже произнес я, — мне это не ин-те-ре-сно, я — психолог, и мое видение того, что происходит с вашим внуком, никак не связано с изменением его мозговых структур. Меня интересует борьба тех неведомых сил, которые разряжаются в симптомах, и которые так искусно зашпаклеваны предшествующими старателями. Молодой человек на сегодняшний день принимает 14 препаратов! В возрасте, предшествующем пубертату! По его отечному, и явно нездоровому лицу я вижу, что полугодовое лечение оказало явно негативное влияние не его печень. Печень — это орган, в котором происходят процессы ацетилирования эстрогенов и превращения их в мужские половые гормоны. Если этого безобразия не прекратить, то на выходе мы получим существо неопределенного пола с девичьими пропорциями, микропенисом и кучей психологических и эндокринных проблем! Из двух зол выбирают либо меньшее, либо вообще не выбирают, либо выбирают то, которое еще не пробовали…

— Доктор, да вы не видели, какого его привезли из Америки…тики… судороги….

— Анна Варсонофеьвна, — с вдохновеньем продолжал я, насилу избежав закрытого перелома языка на староверском отчестве «варсонофьевна», — компромисс невозможен. Мне очень хочется взглянуть, каким ваш внук будет без нейролептиков и антиконвульсантов, потому, как то, что я вижу сейчас, очень трудно назвать вменяемым мальчиком. И, при случае, передайте от меня привет детскому психиатру М., что назначил вашему внуку такое дивное леченье, какое не каждой лошади выдержать под силу.

Не думаю, что сквозь пелену языконезнания и мозговой смог, Влад понимал суть нашей перепалки со скверною бабкой. Но на его лице уже не было прежней отрешенности. Впрочем, он разглядывал дергающийся во сне хвост собаки, исламским полумесяцем высовывавшийся из-за кресла. Чтоб прекратить бессмысленный диспут, я поднял правую руку и, как фениморкуперовский Виннету, стоящий на белоснежной скале, торжественно произнес: «Хау. Я все сказал»! (мне бы еще лук со стрелами, или, на худой конец, винчестер).

Старушня сдалась! Она долго и противно поднималась с дивана, и, совсем уж елейным, с явным переизбытком сахарозаменителя голосом,  обратилась ко внуку, как инопланетянину,  все еще таращившемуся на собачий хвост: «Владинька, я уж пойду. А ты пообщайся с Григорием Валерьевичем немножко. Расскажи ему все, как есть. Без утайки. А я — домой. Сварю обед. Мы с дедушкой ждем тебя. Сам дойдешь»?

Последний вопрос был явно неуместным. Бабка с дедом жили через дорогу от меня (Максима Горького стрит), на Карла Маркса авеню. Владу нужно было пройти несколько сот метров по подземному переходу.

Влад, отрекшись от собачьего хвоста-полумесяца, кивну, поняв, приближенно, о чем говорит грымза. Вскоре мы были свободны от навязчивого присутствия бабушки Ани. Странно, но её уход, вызвал у мальчика вздох облегчения. Теперь он уж не казался таким зашуганным.

— Ну-с, молодой человек, — начал я, плавно переходя на английский, — не могли бы вы мне подробно рассказать, что же с вами произошло?

Говорил он очень медленно, вернее — нехотя, перемежая свой, довольно-таки вязкий рассказ пролонгированными паузами и уточнениями. В его повествовании попадались временами и русские слова. Дабы не испытывать ваше благосклонное ко мне отношение, и в целях экономии серверных килобайт, приведу лишь скудную выжимку, саммари, синопсисичек, истории его жизни и болезни, не будучи уверен, что у вас достанет терпения в подробностях услышать содержание этой трехчасовой(!) сессии.

Во время его монотонного иноязычного бормотания я несколько раз был на грани засыпания и обадривал себя. У меня возникало плохо контролируемое желание встряхнуть мальчишку, да так, чтобы в его спутанной голове, заполненной холодной манной кашей (интересно, едят ли в Штатах манную кашу?), вновь заплясали черти, о существовании которых можно было только догадываться. Я осаждал себя, делая вид, что внимателен и сосредоточен. Теоретически я понимал, что глупо требовать от него бабушкиной прыткости. В его юном тельце такое количество отравы! Посмотрел бы я на вас, как бы вы заливисто чирикали под такой дозой галоперидола и финлепсина!

Я злился, что согласился на консультирование этого недоделанного янки  с его экзотическим диагнозом! Можно ведь охотиться на всяких мелких животных: бурундучков и кроликов — и тем быть сытым. Нет, волчаре захотелось человечинки па-апробовать. Да, Влад был слишком крупной добычей! По зубам ли он? Но…раз уж охота началась….

Влад плохо помнил свое (еще советское) детство. Помнил, как отец, то ли пьяный, то ли под каким-другим газом, избивал маму и сестренку Юлю, что старше Влада на шесть лет. Помнит и то, как на дедушкиной машине всей семьей ездили за грибами, как с Юлькой валялись в стоге сена. Как видели лося. Как его испугались. Потом снова: визг мамы, отцово рукоприкладство, ночевка у соседки. Как в конце-концов было принято решение запрятать отца, сына известного в городе профессора медицины, в тюрьму, а в это время сбежать втроем к дальним родственникам в Соединенные Штаты. Помнит день отъезда. Как плакала баба Люба и баба Аня. Как сидел на коленях у дедушки. Самолет, таможня, Луизиана, маленький городок под названьем Эббивилл. Мама не могла найти работу. Кончались деньги. Родственники отказались помогать. В Союзе мама преподавала игру на фортепьяно. В Эббивилле через пару месяцев она устроилась на работу педикюршей. Сначала жили в трейлере. Потом — маленький домик. Мама «вышла замуж» за американца. Он тоже пил, но у него был свое небольшое бунгало. Старшая сестра быстро нашла подруг и мигом заговорила по-американски, шестилетнему Владу язык давался труднее. Мама наказывала его, когда он дома, при ее полу-муже, Мэтью балагурил на родном. Жили бедно, хуже, чем в России. Влад часто болел. Луизиана — бедный штат. Много цветных.

Пришло время идти в школу. Школа оказалась неважнецкая. В ней учились дети-негры, дети-латинос и немного азиатов. Денег на хорошую школу Мэтью не давал. У него их просто не было. Мама зарабатывала очень немного, рассчитываясь с тунеядцем-мужем едой-питьем и постелью. С сексом у Мэтью дела обстояли гораздо лучше, чем с деньгами. Владу в классе сразу не понравилось. Не понравился классу и он: единственный белый голубоглазый мальчик на всю школу. Чужак! Стренджер! Сначала разноцветные мальчики и девочки разглядывали его с заправским интересом, как заморскую зверушку, потом стали хихикать над его акцентом, неповоротливостью и относительным тугодумием, чаще говорящей о глубине человека, нежели тупости. Афроамериканцы, китайцы и латинос особенно потешались на уроках физкультуры. Владик был склонен к полноте, хотя и не очень, но все же… Это было забавно: на фоне мышечных, поджарых крепышей-хулиганов, что с раннего детства только и делали, что лазали, как обезьяны, по заборам и деревьям, не особенно утруждая мозг свой интеллектуальными экзерсисами, наш соотечественник выглядел истинно белой вороной-увальнем, в прямом и переносном смыслах. Зато земляк хорошо учился, и, кроме вызывающей внешности, и не менее странного хлебного имени, что с большим трудом произносили потомки рабов и запрессованных испанцами ацтеков — «Vladislav Sytnikoff” — все шло в ход в кампании издевательств и унижения славянского отпрыска. Ученики с кожами радужного спектра взрослели, к возрасту двенадцати лет входили в период пубертата, который, как правило, у не белой братии начинается раньше; наш же — перестал расти вообще. Он оставался маленьким мальчиком, его пестрые однокашники уже залезали девчонкам под юбки и отпускали во время уроков недвусмысленные замечания, явно эротического содержания, в адрес молодых училок. Тестостерон благоприятствует агрессии, это известно. Тестостерон — материальный носитель агресии. Боже, какими только ужасными прозвищами не наделяла мальчишачья половина класса бедного Влада (привожу только самые удобоваримые): «русский пидор», «московская свинья», «грёбанный коммунист» («коммунист» — даже хуже, чем «пидор») и проч., проч., проч. Стоило однажды Владу объяснить учительнице французского, как на английский переводится его милая, пахнущая русской печкой,  фамилия, как тотчас же его стали величать «булкой-гринго». Это он-то «гринго»? Да видели бы вы этого гринго! Он-то был, как раз, «вери рашн гай», «русский образчик».

Девочки же, эстрогенизуясь, постепенно округляли тела, напротив, как могли защищали, и жалели Влада. Возможно, что девичье взросление заставляло последних проявлять истинно материнские чувства к инфантильному русичу.

После школы он стремглав бежал домой или, что было чаще,  на ферму к старине Биллу, дабы избежать неурочных разборок с пёстрыми расистами. С крокодилами и Биллом, общаться было гораздо приятнее и безопаснее. К тому же, сам Билл напоминал Владу его русских дедушек, хотя, в отличие от своего американского суррогата, русские деды никогда не якшались с рептилиями, не злоупотребляли вискарём, предпочитая «андроповку» за 4.70. по праздникам, и были, вполне себе респектабельными людьми. Один — архитектором, другой — хирургом. Мальчишка прямо-таки боготворил крокодильего управляющего, любил даже его хриплый пропитой и прокуренный голос, а запах из билловой пасти — почти всегда свежего алкоголя — обеспечивал мальчугану ощущение тотального протектората. Он редко бывал дома. Там не было ничего интересного: сестра таскалась по своим подружкам, мать с утра до вечера выводила грибы с ногтевых пластин молодящихся американок, день-деньской дыша этой грибной пылью. Желтая пыль со спорами Candidae проникала в ее рот, нос, оседала на уже седеющих волосах. Пыль, ногтевой смрад,  преследовал Марину. Но так она добывала хлеб! На четверых. И за четверых!

Дома можно было застать только отчима Мэтью, безработного, что, бесцельно пошатавшись по городку, часа в три пополудни заваливался домой, скидывал ковбойские сапоги, расточая по утлому жилищу убийственный запах смердящих носков. Складывалось впечатление, что Мэт был единственным человеком на земле, слыхом не слышавший про  Международную Конвенцию о запрете производства, распространения и применения отравляющих веществ во время военных действий. Тем более, негуманно, с его стороны, было расточать оные в быту. Водрузясь на засаленный диванчик с коробкой пива, остаток дня Мэт проводил, впившись ртом в бутылочное голышко и одним глазом — в кинескоп допотопного телевизора, что давно уже грезил о свалке. Из этой, столь типичной для него нирваны он выходил лишь с целью «отлить» и «пожевать». Влад ненавидел Мэтью, а Мэтью…Мэтью просто не обращал внимания на пасынка… Мэтью больше интересовала его сестричка, наливающаяся женственностью.

Другое дело — ферма! Всегда свежий воздух! Пьянящий  запах болота! Куча зелени! Скопища праздно шатающихся скудоумных туристов, особенно по выходным. Иногда от них перепадает доллар-другой.  Мощные твари, выполняющие по приказу Билла несложные трюки, на потребу публике. Там была настоящая жизнь! Владик даже выполнял там, в сторожке Билла, домашние задания. Он очень гордился дружбой со спившимся зоотехником. Билл же скрашивал финал своей алкогольной биографии отношениями с…(так он называл Влада)… «рашн энджел».

Билл был первым человеком, которому ангел пожаловался на свое школьное горемычное житье-бытье. Поскольку классная дама Владика приходилась Биллу свояченицей, тот решил поговорить с ней, дабы облегчить владову участь. Поговорил. И что же вы думаете? Испорченная полицейским государством училка-креолка заподозрила неладное совершенно в ином месте. А именно (причиной этого, скорее всего была ее собственная неухоженная личная жизнь): она предположила, что меж ее родственником и юным русским существует…ну, то что на юридическом языке называется «развратные действия в отношении несовершеннолетнего». Пора бить в набат! И…завертелось! Машина заработала! Какая? Великая Американская Машина. В отличие от нашей — хорошо смазанная и всегда готовая прийти на помощь! Полиция. Социальные службы. Комитеты. Подкомитеты. Юристы. Атторней. Адвокат. Ужас! Насилу, после прохождения различных экспертиз, униженному Биллу удалось выпутаться из  шестерен и вернуться к крокодилам гордо-оскорбленным. Вердикт комиссии был, как в песенке у Высоцкого: «Что кроме водки — ничего. Проверенный, наш товарищ»! Меж стариком и мальчиком были только крокодилы и взаимная симпатия. Так бывает, безо всяких там «действий»… Тем не менее, Машина, ну, знаете, на всякий случай, вынесла постановление, ограничивающее, в некоторой степени, контакты школьника и старого алкаша. А им обоим было плевать. Они все равно дружили, развлекали приезжих, кормили звероящеров и были очень друг-дружкой довольны.

Лишь после этого инцидента, мама Марина, проснулась, забыв о ногтях-грибах-педикюре-лаках. Пошла в школу. Поговорила с учительницей-креолкой о том, что в коллективе плохо ведется воспитательная работа. Та, чувствуя себя «не очень», после ложного обвинения, внимательно, с деланным сочувствием, выслушала, и, изобразив на лице своем беспредельное участие, какое могут изобразить только американские училки,  произнесла: «О, как я вас понимаю, мне так жаль. Вне всякого сомнения, мы примем все меры…мне, правда,  жаль»… и бла-бла-бла-бла-бла-бла…

Классная дама действительно собрала что-то вроде нашего педсовета, на который приглашены были полногрудые, толстозадые, непромытые,  усатые, афро-мексиканки — матери парней, истязающих нашего героя — в застиранных платьях и шлепанцах на неухоженных, к тому же небритых ногах, явно не знавших марининых заботливых рук. Педагогический коллектив сделал мамашам внушение. Те, в свою очередь, сделали внушение своим подонкам-фашистам. После этого жизнь Влада стала вообще сущим кошмаром. Его подкарауливали за школою после уроков, иногда били, иногда устраивали «темную», прозвища становились более зловещими. Как-то они поколотили его так основательно, что он заявился домой в слезах, с фингалом, разбитой губой, разорванной футболкой и перемазанных грязью джинсах. На удивление в тот день Марина оказалась дома: в салоне из за штормового предупреждения не было клиентов, и хозяйка отпустила ее раньше времени. Влад, всхлипывая, рассказал ей о том, как они пинали его лежащего в луже за школой, а один, самый наглый, nigger, с нежным именем Флай, даже нассал Владу в рюкзачок с учебниками и тетрадками! Марина, как могла успокаивала сына, что вызвало недовольство, все также возлежащего на диване, вонючки-Мэтью. Что за шум? Ему мешают смотреть игру «ред сокс»! Влад выпалил, что Мэтью неплохо было бы позаботиться о чистоте собственных «сокс»: дышать невозможно! Назревал военный конфликт. Возбужденный пивной углекислотой, Мэт заорал, чтобы Марина (без грин кард!) убиралась бы к черту (to the hell!) из его халупы вместе со своими русскими выбледками! Интересно, на какие шиши он собирался покупать свое пиво? Он лупил Марину по щекам, та даже не защищалась. Владом овладела такое отчаяние, что на некоторое время, буквально на несколько секунд, ему показалось, что он — Мафусаил. Мафусаил попытался по-крокодильи вцепиться зубами в ляжку Мэтью, но промахнулся, ошибочно прикусив через джинсы совсем другое место, то, которым  Мэтью был озабочен, как и любой другой нестарый мужчина, больше всего. Мэтью завизжал от боли. Мэтью показалось, что он остался без пениса. Без работы и без пениса! Мать семейства, пытаясь оттащить возбужденного (таким своего сына она еще никогда не видела!) Влада от промежности гражданского супруга, ударила ребенка (непонятно — то ли случайно, то ли специально) по лицу! Из носа и рассеченной губы Влада брызнула кровь. Уже вторая за этот день! Влад закричал, и, не контролируя себя совершенно, прямо босиком выбежал на улицу, оставив матери право улаживать конфликт.

Мальчик бежал. Он сам не понимал, куда и зачем бежит? Ножки несли его сами. Ему было страшно от того, что он не может остановиться. Ему было жутко от того, что он не может не бежать! Его только что по лицу ударила мать! Он — в безвыходном положении!

Он даже не замечал того, что в тот страшный вечер Матушка-Погода (Mother Weather), казалось, окончательно рассердилась на человечество…

Крокодильчик

 

(продолжение следует).

 

Опубликовать у себя:

Подпишись на обновления блога по email:

18 комментариев
  1. Татьяна:

    Да уж, досталось парню. Жизнь среди одних «крокодилов», как тут не свихнуться(
    …и мне психиатр М. знаком…редкостный уродец…всем таблетки выписывае и не пытаеться разобраться, даже общаясь с клиентом смотрит сквозь клиента(
    «Большинство из них, прямо-таки, терзали бедное растение…» а я «терзала»(гладила) Гектора) …мне его не хватает,очень не хватает (как бы это глупо не звучало)
    Р.S. пока одни эмоции…улягуться может дельные мысли появяться

    • Собака являла редкостное сочетание нежности и природной силы. Все бы мужики такие были. Я у него многому научился. Подсел на Лоренца.

  2. GMH:

    «to the hell» — так не говорят

  3. Светлана:

    » Взрослые» «детских» по тайне называют » олигофренологами». Просто потому, что те действительно занимаются в основном умственной отсталостью. Скушно и незатейливо… Обижаются.. А когда в поле зрения попадает шизофренийка или вот » Жиль» кидаются. Только никто толком не знает, что делать и с первым и со вторым..Потому как действительно сложные это болезни, особенно в детском возрасте..

    • Виталий:

      дык практически у всех, в том числе и врачей, и психологов всех мастей, отсталость — если не физическая-умственная-психическая, то психологическая точно

      • Светлана:

        Похоже все врачи любят обзываться, это называется поставить диагноз. Странно, в детском саду или школе это обижает, а в поликлинике наоборот, просто таки требуют прозвища!!!! Психологи же любят » печь куличики» из песка , глины или просто рисовать…Это называется » проективная методика»!

  4. олигофрен созвучно аллигатору. о детях, живущих среди крокодилов будем говорить?

    • Аллигархренатор.

    • Татьяна:

      Можно поговорить о детях, живущих среди крокодилов. Тогда надо определиться …каких людей называть «крокодилами». Крокодил –животное…в одних сказках символ Света и Тьмы…в других символ Зла, Ада, Дракона…несет смерть…или «болотную» неподвижную жизнь… лицемерен, притворщик… безжалостен…бесчувственный, преследующий, пожирающий… немой…равнодушный ,если его не касается… По сути мы все окружены людьми ..более или менее обладающими этими свойствами. Скажете, что ж так мрачно? Наблюдала.
      -появляюсь в школьных коридорах раз в неделю…каждый раз поражаюсь…кому мы детей доверяем…в школе ребенок не защищен…родители зря спокойны весь день за своих чад! Прессинг …если не со стороны учителей, так со стороны детей…
      — на улице….мамочка детёнку ,которому нет и двух лет кричит «.. стой, дрянь, говорю..упадешь..рот закрой..»
      Скажете..ну это редкий случай..этих «крокодилов» не так уж и много..исключение!
      Да, но есть другие «крокодилы»…заботливые, постоянно беспокоятся по любому поводу и держат ребенка в состоянии внутреннего напряжения, везде им угроза мерещится…они то внимательные и ласковые, то вдруг вспоминают, что нельзя баловать и наказывают ни за что…или постоянно перевоспитывают…. «я из тебя эту дурь выбью!»…
      А есть еще более страшные «крокодилы-родители» (они очень страшные –«укусят» и болит всю жизнь)…они заботливы, дают все что надо ребенку …но при этом НЕНАВИДЯТ своего ребенка…и дают они все лишь потому, что сами осознают свою ненависть…тщательно маскируют ее…не дай бог кто заметит…но в один подходящий момент…они сообщают в действиях или словах ребенку о своей ненависти…вот это услышать страшно (это похоже на смерть)!
      Кто виноват, что наши дети оказываются жертвами крокодилов? Сами родители, которые воспитаны такими же крокодилами((( И хорошо, если что-то «щелкнет» в голове …и кто-то пересмотрит себя и окружение…тогда еще есть надежда что не появиться еще один «крокодиленок»…а если нет?
      А есть еще дети-крокодилы, которые пожирают своих родителей…но это другая тема (наверное)
      Хотелось бы, чтоб чаще «жители фермы заключили с людьми пакт о ненападении»

      • Танюш, в моей повести нет ничего выдуманного, клянусь здоровьем. И крокодилы в ней — не метафора, не аллегория. Просто крокодилы. Недавно по телеку показывали одного немца, пожилого, пенсионера. Ушел жить в лес к волкам. Живет с ними в одной стае. Говорит, что в общении они гораздо приятнее, чем мы…

        • Татьяна:

          мне тоже иногда кажется, что звери приятнее людей…у них все честно …честно любят, честно ненавидят…еще иногда возникает желание жить в глуши…и кажется что в тайге более безопасно ,чем среди людей…

        • как в ИНСТИНКТЕ с Хопкинсом

  5. Надежда Шилова:

    Похоже, что мальчик много на себя взял. Подумалось: маме Марине раньше бы решить свои жизненные вопросики. Повторяется же все, да еще круче, на чужбине, где мальчик только о крокодилах и думает с их хозяином Биллом. Надеюсь, продолжение истории более позитивное. Мальчик начал улыбаться)))

Оставить комментарий

    Подписка
    Цитаты
    «Задача – сделать человека счастливым – не входила в план сотворения мира».
    Зигмунд Фрейд
    Реклама