ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

VII. Без названия.

Отношения Ирочки с мединститутом складывались непросто. Романом  их назвать, язык не поворачивается,  ибо «роман» намекает  хоть на какую-то романтику. Не было с ее стороны никакого влечения к знаниям. Даже платонического. Не-бы-ло! Занятия и лекции посещала с надменной холодностью. Скорее, это был секс по принуждению. Что-то типа супружеских обязанностей на двадцать шестом году совместного прозябания.  В конце  обучения, вместо  апофеотической разрядки расставания с постылым возлюбленным, Ирка  сымитировала клиторический оргазм. Но была уличена в сексуальном шулерстве, ибо под одеялом всегда играла краплеными картами.  На госэкзамене по научному коммунизму ее вычислил доцент-философ Панас Григорьевич Бибик. Презабавнейший старикан. Бывший полковник НКВД. После хрущевских зачисток притулился морочить головы студенчества утопическими бреднями Карла-Фридриха, называя философию – хвылософией, а метафизику – метахвызикой. Бибик, которому и самому досталось «на орехи» от прежних «партай геноссе», остался, тем не менее, убежденным дзержинцем, с холодной головой, горячим сердцем, и, учитывая возраст,  гранитной простатою.

«Розанчик, — плохо контролируя слюноотделение, разглядывал он нашу пышечку, в тесной розовой кофточке-самовязочкеке, короткой юбчонке, и ажурных колготках, — жаль, не тридцать восьмой, не то бы наши доблестные орлы так  тебя отделали, мопассановское отродье,  за пренебрежительное отношение к святыням – дыра б была насквозь»!

Выслушав терпеливо Ирочкин вагинальный писк по поводу ленинской «Кто такие друзья народа и как они воюют против социал-демократов», усмирив склерозированную плоть, но не классовое чутьё, хвылософ желчно произнес:  «Как же вы, сударыня,  с эдакими-то знаниями марксизма-ленинизма собираетесь людей врачевать»? И влепил ей «неудовлетворительно». Чем был весьма удовлетворен.

Проболтавшись год без диплома, Ира сдала-таки философию на «трояк», поведав интимным шёпотом в волосатое стариковское ушко, тому же Бибику, что  Аристотель, Платон, Кант и Шопенгауэр, были лишь златоустами и предтечами, подготовившими приход действительно внятной и  необходимой широким слоям населения мировоззренческой парадигмы.

Ирочка стала  патологоанатомом. Не из мизантропических соображений. Всё было предрешено. Её мама, папа, бабушка и дедушка также отказали себе в профессиональном удовольствии  общения  с живыми. Когда Иру спрашивали о  специальности, она не лукаво, с гордостью, отвечала: «Судмедэксперт»! И добавляла: «Я родилась и выросла в морге». Некоторые находили это остроумным. Но это была правдивейшая из правд. Посещай она  психоаналитика,  которого  вдруг сподвигло бы поинтересоваться  ее первым детским впечатлением,  он непременно услышал бы,  что  первый  «отпечаток» её памяти —  выглянувшая из-под зеленой клеенки синюшная, как баклажан,  нога, с неухоженными ногтями, татуировкой,  и тряпошным номерком на щиколотке. Сейчас многие маргиналы носят такое украшение.  Мама с папой частенько брали девочку на работу в «судебку». Маленькая  красавица-плюшечка с пунцовыми губками была дочерью полка. Большие, кадящие «Казбек»  дяди-санитары с волосатой грудью,  в забрызганных лизированной кровью фартуках до полу, угощали Иришку тянучками «Золотой ключик» и «Ирис-кис-кис». Девочке слышалось «Ирин-кис-кис».

Стоило малютке забрести в какой-нибудь дальний угол морга,  и там она упиралась в носилки на колесиках,  с безмолвными,  скучными,  к тому же голыми дядями и тётями, что наотрез отказывались хоть как-то реагировать на ее щекотание и желание общаться. Встав на цыпочки, она поднимала зеленую клееночку,  с интересом разглядывала багровые пятнышки на их телах, пулевые отверстия,  ножевые раны, и смешной мех вокруг писек, который, по ее детскому разумению, должен был эти письки согревать в отсутствие одежды. Ира думала, что голые спят.  Толстая, похожая на матрешку санитарка с огромной бородавкой на носу, тетя Луиза,  дополнила ее догадки предположением о  злых чарах  колдуньи из «Спящей красавицы». Девочка не знала, как  разбудить зачарованных, и очень расстраивалась, однако  быстро привыкла к эстетике морга, его клацающим звукам и сладковатым ароматам.

Еще Ирине нравились застолья взрослых, 8 Марта и 23 февраля, банкеты по поводу защит диссертаций, которые шумно отмечались тут же, при большом скоплении народу. Судебный морг ютился в миниатюрном каменном пристрое с малогабаритным, на дюжину персон, холодильником. Пирушки судебников проходили в ритуальном зале, в том самом, откуда тела их клиентов, тщательно изученные и, после, напомаженные, отправлялись прямиком на погост.

Живые дяденьки с синими, тщательно выбритыми подбородками,  в темных костюмах, белых рубашках и цветных галстуках, тетеньки с яркой помадой, в вечерних платьях  с блестками и на высоких каблуках, выходили покурить в коридор, рассказывали смешные анекдоты, а иногда даже целовались(!), опять же в присутствии «ириски-киски» и пресловутых безмолвных клиентов, будто расположившихся прикорнуть на грохочущих каталках, и никак не участвующих в празднике. Здесь о них никто не плакал и не скорбел. Вы же помните, в те времена холодильников на всех не хватало. Даже для живых! Поэтому мертвые, с минимальными трупными изменениями, «жили» и «ночевали» тут же, в коридоре, средь шумного бала, при комнатной температуре и даже выше. Когда тленный дым, исходящий от них, зашкаливал, вызывая слезотечение даже у  патологоанатомов-судебников с атрофированным обонянием, их перемещали в холодильник, достав оттуда, взамен, кого-то посвежее или менее пахучего.

Как-то, по-недосмотру старших, Ирочка  набрела на детский трупик. То есть,  обнаружила не тельце новорожденного, а крохотный сверточек на стальной столешнице  секционной, которую посетила  от нечего делать. Из присущего всем невинным душам любопытства,  она, встав на маленькую деревянную скамеечку, дотянулась до сверточка,  распеленала его, и слегка испугалась, но потом сообразила, что это  «живая»  кукла. Ребеночек не открывал глаз, не пищал, хотя выражение лица было таким, что  вот-вот захнычет. Ира осторожно, чтоб не разбудить, своими маленькими пальчиками потрогала находку. Кожа младенчика была лимонного цвета и очень холодна. «Нет, — решила она, это не пупс, это настоящий маленький человечек. Просто он спит. Или болеет». На вздутом животике в области пупка блестел, захвативши странный окровавленный отросток, лестничный зажим Кохера. Такие щипчики наша героиня видела дома в папином ящике с молотками и отвертками. Ирочке стало жаль каганьку, захотелось  согреть и обласкать её.  Взяв  игрушку на ручки, осторожно слезла со скамьи,  начала разгуливать с распеленанным ребенком по плиточному, в мелких трещинах,  полу. Она укачивала его, пела какие-то песенки, пританцовывала, целовала  лобик с редкими волосками, и синие, сморщенные губки.

«Что ты творишь, негодная девчонка»! – вырвал Ирочку из священного оцепенения злой голос бабушки-доцентши, заглянувшей в section-room. Прежде чем бабуля успела выхватить мертвое тельце из нежных объятий Иры,  от неожиданности и испуга, та выронила «дочку». Тело глухо ударилось о метлахский пол, а щелкнувший «кохер» отлетел в сторону, вместе с кусочком плоти. «Ты-ы убила его-о-о…ненавижу тебя-а-а» — взревела Ира, только что потерявшая ребенка. Девочку  долго не могли успокоить и даже водили к неврологу-еврею, который долго лечил бромом нервные лицевые тики. Верно говорил Спок: «Не охраняйте ребенка от дома, охраняйте дом от ребенка»! Не охраняйте ребенка от морга…

После этого случая, родители отдали Иру в детский сад, но там, конечно,  было не так интересно.

В интернатуре Ира чудом затащила на себя  очкастого, рыжего, бледного, тощего, с редким телесным пушком, задержанным пубертатом,  не выдающейся мужской анатомией,  но очень перспективного аспиранта-девственника-заику-коротышку,  27 лет. Действия сексуального характера, в довольно извращенной (с точки зрения аспиранта) форме были совершены на рабочем месте, в гистологической лаборатории. Средь банок с маринованными почками, легкими, сердцами,  прочей человечьей требухой, да парочкой сморщенных , чем-то вечно недовольных сиамских близнецов, с укором взиравших на свет божий через желтоватое стекло.  Очки аспиранта запотели,  не от  темпа,  скорее —  изумления, что «и так  тоже можно». О столь экзотических формах межполового взаимодействия молодой ученый знал лишь из криминальных сводок, да прокурорских запросов об изнасилованиях в среде люмпенов. Аспирант выбросил семя с ощущением, какого никогда не испытывал прежде, мозоля свой, более, чем скромный агрегат.  Ира предложила ему руку, сердце, вагину и еще, кой-чего, о чем эстетствующей публике лучше не знать, а мне – не распространяться. Изнасилованный недокормыш, лишившись невинности через  надругательство, как порядочный человек, не мог ответить отказом. К тому же связь безродного ботаника с Ирочкиной семьей явно сулила каталитическое ускорение карьеры!

Марьяжные ритуалы были в мгновенье ока притворены в жизнь. Бабушка Иры купила молодоженам кооперативную «хазу» с румынской стенкой, диваном, торшером из ГДР «дерни за веревочку», пенопленовыми обоями в коридоре «под кирпичик», чешским унитазом «Гашек»,  гигантским польским траходромом «Pokoj», и прибалтийским миксером «Страуме».  Родион, попавший, нежданно-негаданно,  в теплицу Иркиной промежности, носил странную,  не соответствующую его интимному телосложению фамилию – Кофейников. Молодая жена, чтоб довести образ супруга до ума, не только одевала его, как первого секретаря горкома партии, придав лоску и вальяжу, но и, после консультации с евреем-андрологом,  макбетовски  подсыпала в концептуальные обеды, завтраки и ужины, сексуальные стимуляторы и толченый тестостерон. Медикаментозное вспоможение  сопровождалось  секс-терапией и ЛФК. Имея  просто титанический сексуальный опыт, будучи безусловно творческой натурой, а, значит, прекрасным наставником, мадам Кофейникова устраивала дохлику Роде такие плотские мистерии, в сравнении с которыми, почитаемые, в определенных кругах индийские развязные трактаты, выглядят убогими ликбезными бастардами!

Подробное описание их нежных  страстных соитий заняло бы  большую часть нашего повествования, и, к тому же, вызвало б у читателя соблазн подобным образом, разнообразить свои увядающие интимные отправления. Если когда-нибудь мне придет в голову поведать вам о кофейниковских постельных трюкачествах, пируэтах и антраша, то, каждое из них, необходимо будет сопроводить ответственным предупреждением, как в телевизионной реклашлме: «Повторять не рекомендуется. Все трюки выполнены профессионалами-каскадерами с применением цифровых спецэффектов». Для профилактики вывихов, переломов, растяжений сухожилий, воспаления фасций, тендовагинитов. Так что, не судите автора строго. Оставлю эту часть жизни персонажей на откуп вашей неуёмной фантазии.

Родя округлился. Закабанел. Заматерел. Исчезла анемическая бледность. На красивых скулах  появился здоровый румянец. Телесный пушок сменился мужественной растительностью. Замухрышистая некогда пиписка,  с сайза М перепрыгнула в разряд  L, а год спустя, может, от гормонов, или в результате интенсивной дрючки,  в категорию  XL. Угрюмого некогда ботана, рожденного  сельским учителем и телятницей, коих  он даже не уведомил о снизошедшей на него благодати,  с трудом узнавали  на улице. Вот что может сотворить женщина с невыразительным  Урией Гипом, коли возьмется за него с энтузиазмом и пафосом, чтоб утереть нос академичным эндокринологам с их  хроническим ринитом и самомнением! Ирочка высвободила томящегося в заточении демона, удобрив почву и регулярно поливая растение.

На Родю теперь заглядывались лаборантки на работе, прежде относившиеся к нему не более трепетно, чем к чахлому фикусу. По  поводу его грудной волосатости фантазировали вслух во время перекуров не только студентки и аспирантки   мединститута, но и просто бабы. После успешного лечения заикания у гастролера-еврея-гипнолога и защиты кандидатской, Родиону Михалычу доверили читать лекции об освидетельствовании живых лиц пятикурсникам академии. Ученый не обращал внимания на лоснившиеся от похоти мордашки охотниц-соблазнительниц. Он так и говорил: «Люблю только Ирку и судебную медицину». Вам это ничего не напоминает из прошлого остепенившейся госпожи И.?

И., спустя года три,  родила ему двух близняшек. Мальчика и девочку. Знакомая еврейка-физиотерапевт, занимающаяся в ту пору входящей в моду астрологией, порекомендовала наречь деток именами прадедушек.  Девочку, в честь Ириной прабабушки назвали Ариадной, а мальчишку, в честь Родиного прадеда, так и быть, нарекли Кузей.

Когда деток собралися, было, крестить (это тоже было модно), мне предложили роль крестного отца. Я вежливо отказал, хоть и был Ирочкиным  приятелем, собутыльником и советчиком в ее прежних, неисчислимых, чаще спонтанных, романах. Мне не хотелось обидеть счастливую мать, и я  признался, отчего  мне  претит кумовство. Церкви, храмы, и прочие молельные сооружения, вызывают у меня приступы тошноты, удушья, сердцебиений, паники и судорожных спазмов в теле. Я, было, думал, что там из меня исходит бесовщина. Даже обратился к знакомому попу для проведения обряда экзорцизма. Поп  же сказал, что это – банальная истерия (не в его компетенции),  и порекомендовал обратиться к какому-нибудь профессионалу по части психоанализа, желательно, к еврею. Еврея я не сыскал, и стал молиться, да славить Господа вне церковных пределов.

Не долго продолжалась семейная идилия. Всего десять лет. Ирочке все реже удавалось поиграть с Роденькой  «в полицейского-и-шлюху», или минималистическую — «проститутку и сутенера». Но она оставалась ему верна(!), если не считать изменой приступов гнетущей меланхолии и одиночества, подобных тем, что впервые посетили ее  у не остывшего тела  Рамзеса. Приступы купировались добротной мастурбацией с яркими, даже не фантазиями, а чаще – воспоминаниями  ее прошлых побед и ликований,  на поле брани   над поверженными пенисоносцами. Родя все больше отдавался судебно-медицинской науке, защитил докторскую. Разъезжал по разьезжающейся по швам Империи, и, даже побывал на международном конгрессе в Будапеште, или Бухаресте(?), но точно – не в Бухаре! Однажды летом, когда дети отдыхали с бабушкой  в Алуште, а Ирочка спасалась от городской духоты на даче с подругой и ее мужем, Родион вернулся из командировки и привез много заграничной выпивки. После того, как все накачались диковинными ромами и висками, кто-то предложил покурить. Но не табаку.

Славная четверочка,  в беспамятстве,  опустилась до  форс-мажорной ситуации. Ирочка опомнилась от каннабиноидов  под мужем своей подруги, Андреем, врачом-нейрохирургом. А  ее Роденьку, ее кровиночку, ее солнышко, ее выкормыша, оседлала, на старом плюшевом диване, словно амазонка, сучка-Ритка. Уразумев, что предъявлять супругу претензии в неверности, выглядывая,  из-под  взьерошенной подмышки, дергающегося в оргастических конвульсиях  Андрюхи, в высшей степени аморально, Ирочка расслабилась и кончила. Ей стало и горько и смешно. Кто был инициатором группняка, разбираться не стали.

Преодолев первичное смущение, хихикая и переговариваясь мелкими перебежками, собутыльники выпили и покурили еще. Бабы поменялись мужиками, а мужики – бабами. О! Эдакой прыткости за Родей, Ирочка еще не видела. Прежде страстный, обученный ею, но очень интеллигентный в койке, Родион Михайлович, теперь трахал ее, как последнюю шлюху! С воем, стонами, хлюпаньем, хрюканьем, брызгами, технично и  ритмично! Было немножко обидно. Закрыв на это глаза, Ира снова кончила, уже с мужем. Оргия продолжалась до утра. Вымотанные,  с красными от марихуаны глазами, блудники, тем не менее,  с аппетитом позавтракали маслинами, красным вином и кофе,  под пение утренних птичек. День провели  в шезлонгах, под Патрисию Каас и новозеландский ром. Жарили свои сытые, грешные тела, на солнечном масле,  перемежая копчение водными процедурами в  местной говнотечке  Пазелинке.

Поскольку воды и питья в гостеприимном вигваме Ирины было довольно, вечером того же дня, оргии продолжились. Смятения уже не было. Был смурной гашиш и отрезвляющий джин. Ночью, после перекура под летними звездами, подруги застали своих самцов в летнем душе , с эрегированными стволами, нежно лобзающихся под прохладными водными струями. Девки ржали, и тут же предались лесбийским утехам в Иркиной «ГАЗ»-21. Чтоб не кусали комары. Все смешалось в доме Кофейниковых. Кони, люди, кентавры.

В те годы я мало общался с Ирочкой. Жил в Москве. Но и там до меня доносились вести с малой родины. Ира с Ритой поменялись мужьями. Ритка жила с Родионом, Ира с нейрохирургом. Дети, разумеется, остались при матерях. Пары узаконили свои отношения, и даже венчались в храме с.Перевозное.

Как-то вернувшись из командировки в Северодвинск раньше положенного, Рита застукала судмедэксперта, доктора медицинских наук, своего законного супруга, Родиона Михайловича Кофейникова в постели со студентом шестого курса  блондином Славиком, между прочим, кандидатом в члены коммунистической партии и ленинским стипендиатом. Родион выполнял пассивную роль в их противоестественном акте. Отметив эстетическое убожество мизансцены,  справедливо возмутившись, закурив, и заслуженно охарактеризовав парней   пидорами, а Родю персонально, как пригретую на груди рептилию, она позвонила подружке.  Пока раздосадованные полюбовники расстыковывались,  одевались и приводили себя в порядок, Марго объявила Ирочке ноту протеста, потребовав, что бы все вернулось на свои места. Так и  сказала: «Забирай своего голубого некрофила и вертай Андрюху назад»!

Ирка даже обрадовалась: лучше ведь, когда у детей родной отец, к тому же  новый папа начал в последнее время поддавать и крутить на дежурстве любовь с  размалеванными, как японские гейши,  медсестрами. Если ей удалось, в свое время,  из бесполого существа сотворить мужика, отчего ж из пидора не сотворить натурала? Обмен был совершен сызнова, без подписания протокола о намерениях, истерик, проволочек, скандалов, и вечных их спутников, алчных адвокатов. Стороны отметили перемены в их жизни двадцатью шестью  бутылками «Будвара» и мешком астраханской воблы. На четверых!

Все вернулось на круги своя. Семьи продолжали дружить семьями, похаживали друг другу в гости. На утку, пиццу и Новый Год. Родю, что скупо отдавал новой старой жене супружеский долг, но периодически встречался со студентами невнятной ориентации, наконец уволили с кафедры. Еще хорошо отделался! Теперь он работал рядовым экспертом. Ездил  в ночь-полночь с бригадой на изнасилования, расчлененку, «подснежников», утопленников и висельников. Растолстел. Через год получил пинка в зад и от самой Ирочки. Жил в облупленной комнатке студенческого общежития, деля ее с симпатичным (вот наказание!) аспирантом-качком, убежденным гетеросексуалом и нацболом, стал пить, подумывая с похмелья о выходе с 8 этажа.

Балконы общежития, с которых удобнее всего было это сделать, выходили на помойку закусочной «Пентагон». Родион Михайлович, пытавшийся свести счеты с жизнью через свободное падение с ускорением 9,8 м/с за секунду, каждый раз отступал от края пропасти, опять-таки из эстетских соображений. Он живо представлял свой труп, с переломанным хребтом, разорванными кишками, и брюшной полостью, заполненной кровью,  средь прокладок,  подгузников, свекл, турнепсов и капуст. Он ясно видел, как 70-летняя санитарка тетя Луиза, с бородавкой на носу,  упаковывает его, хладного,  после последнего торжественного омовения и бритья, в трусы, носки, кальсоны,  майку, сорочку и костюм, и говорит то, что она говорит всем молодым покойникам: «Как хорошо умереть молодым. Все тебя любят и жалеют, не то, что нас, старых пердунов».

Родю теперь никто не любил и не жалел. Даже его дети были лишены общения с неперспективным  аморальным отцом-педерастом. Так посоветовал друг семьи, психиатр, Соломон Моисеевич. Какой смысл подыхать, если тебя некому жалеть? Если ты не любим? Кто станет навещать твою могилку? Кто станет оплакивать тебя? Хотя бы собака? Поразмыслив именно так, Родион отходил от края манящей бездны, заменив очередную попытку суицида на очередное распивание пива с сомнительными собутыльниками  в том самом «Пентагоне».

(продолжение следует).

Опубликовать у себя:

Подпишись на обновления блога по email:

16 комментариев
  1. Фриц Гешлоссен:

    Господствующий постулат «Лучше ведь, когда у детей родной отец», видимо, приискан Григорием из многолетней практики )) Очень сильно, особенно в описанной ситуации с семейными пасьянсами. Подбор папы производится как лампочки в фару, из числа рекомендованных заводом-изготовителем ))

    • Чудесное сравнение и аналогия. Завод-изготовитель изощряется так, чтобы никакая иная лампочка не подошла вашему холодильнику, или, не дай бог, микроволновке, только родная. Тут понятно, это делается с коммерческой целью и все все понятно, и никто, собственно, не возражает. В случае же так называемых семейных ценностей, аргумент «родной» используется, как технология энергосбережения. Если вы сберегаете силы, оставаясь в прошлом, или возвращаясь к прошлому, то, согласно закону сохранения энергии, вы теряете в развитии. Кто на этом зарабатывает? Конечно, же — система в целом и ее ярчайшие представители, врачи и адвокаты.

  2. Светлана:

    Лично меня сильно впечатлила сцена баюканья мертвого младенца маленькой девочкой. Сильно и ярко. Что-то явно из «Ребенка Розмари» в перемешку с «Оменом» в ароматом «Изгоняющего дьявола».
    У меня, кстати, тоже в закромах имеется леденящая дущу история из жизни судебно-медицинского морга. Ну, на 50%. Пока что-то не решаюсь. Или формат не обдумала.

    • Фриц Гешлоссен:

      Точно, все по законам жанра, с домысливаемым пронзительным фортепиано на заднем плане , напевающей колыбельную девочкой и с окриком работницы морга в самый напряженный момент.

    • Пиши, Света, пиши…

    • Татьяна:

      Со мной в детстве такая же история случилась. Один в один, как описано. Только вместо младенца кукла была.

  3. Voroncova:

    А почему она выбрала такого убогонького?

    • Убогонькие пробуждают в женщинах некое подобие материнства. Баба, значит, начинает в него инвестировать, вкладывать и т.д. Вопрос на засыпку, почему нельзя вкладывать в себя? Почему о собственных потенциях можно узнать только с помощью медиума-убогого?

  4. Ильдус:

    Очередная серия могилотерапии несомненно удалась.В выборе убогоньких, думается, есть и еще одно, правда сомнительное, преимущество: полный контроль и предсказуемость. Предсказуемость. А значит — стабильность. Особенно если жажда удобства перевешивает гордость. В самом деле, сознание того, что живешь с добровольно выбранной дворняжкой конечно, мало приятно само по себе, но ведь зато муж присутствует чисто номинально, вроде куклы-манекена. А ведь куклы и есть вернейшее средство для выражения некоторых собственных возможностей, они действительно «расширяют поле». Жду продолжения.

    • Виталий:

      «…жажда удобства перевешивает гордость»
      дык а как иначе-то…удобства и комфорт вполне уместны всегда…а вот гордость совсем не добродетель, как минимум абсолютно никчемное качество

Оставить комментарий

    Подписка
    Цитаты
    «Искусство любят те, кому не удалась жизнь».
    Василий Ключевский
    Реклама