ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

VIII. «Memento mori».

Не стань кенский погост заурядным кладбищем, вполне  мог бы реализоваться, как великолепный шоумен и рассказчик, почище Опры и Радзинского. Усади  в ампирное кресло, обряди в тигровый пиджачок от Армани, направь в искреннее лицо его, софиты, оставь с публикой наедине. Часок-другой — все рейтинги б зашкаливали! Зритель не желал бы ничего иного. Вынь, да положь,   ежедневное  «From the Ken’s with love» — «Каждый вечер после работы»,  на «Культуре». Прочие, даже очень либеральные каналы сиротски засохли бы от зависти и безрекламья. Эти прямые эфиры могли б иметь огромное культурно-воспитательное значение. Особенно для тех, чья жизнь – прозябание, со вкусом, цветом и запахом  ливерной колбасы (последним утверждением я вовсе не хочу обидеть всех фанатов, юзеров, и абьюзеров этого сорта колбасы).

Погост привел бы всех нас к истинному пониманию древнейшей мудрости «мементо мори». Мы стали бы добрее, мягче, душевней, где-то… сентиментальнее. Дикие гонки  за золотым тельцом заменили бы  променадом. Да-да, Он приучил бы нас жить, творить, отдаваться любимым и зарабатывать презренный аурум с чувством собственного достоинства. Не как прежде – сломя башку, выпучив глаза, и проламывая, на бегу, черепа ближних.

Много жизнеутверждающих историй и леденящих нутрецо баек мог  рассказать бы кенский погост, ибо ведает обо  всем, что творится в его пределах. Знает всех обитателей, и живых, и не очень. Погост — кладезь знаний! Погост — энциклопедия жизни! Каждая могилка — отдельный файл. Пусть сверху, на надгробье, накарябаны пошлые банальности: фамилия-имя-отчество, родился-помер, звезда-крест-полумесяц-могендавид, скорбят те-то и те-то. Погост  не поверхностен, погост проникает  в суть.

Это блудница-душа, что кидает тело, ветрена, несерьезна, базалаберна, как подросток. Заигрывает с богом,  входит в новое тело,  и никак не повзрослеет.  Отвергнутой  плоти только и остается — жалобно просить  погост о ПМЖ, дабы сокрыть позор тлена. Взамен погост требует правды, правды, и ничего, кроме правды. Переговоры с погостом — момент наивысшего откровения. Вы не можете обвинить его в шантаже, интриганстве, мелочности интересов и желтизне суждений. Погост играет по-крупному, он нейтрален и беспристрастен, для упокоившегося — это последний шанс. Так что, все по-честному. Смерть — величайшее из унижений, уготовленное  на жизненном пути. Погост, поглощая, возвышает. Делает гордыми и недосягаемыми.

Тело. Пресловутое тело, с  которым носишься всю жизнь, как с писаной торбой,  холишь и лелеешь, контролируешь и обязываешь, предаешь удовольствиям или, напротив,  разрушаешь, дабы лучше его же прочувствовать,  вдруг  превращается в нечто самостоятельное, неуправляемое и дезинтегрированное. Лишенное плазменного источника энергии и самообновления (они всё же настаивают на слове  — душа),  начинает распадаться. Не сразу. Постепенно. Это зависит от многих факторов. Например, от дурацкой температуры окружающей среды. Чем она выше, тем хуже. Отдаешь ли богу душу, свернувшись, по-собачьи, калачиком,  у батареи центрального отпления  двухкомнатной сталинки,  или откидываешься от избытка чувств на жарком пляже Средиземноморья  — несколько часов — и уже  нечем любоваться! После смерти мы просто мясо. Человечина.  Напротив, стужа способствует тому, что еще некоторое время  (не обольщайтесь!) без дантиста и генетика трупик возможно  опознать по невыразительной физиономии и татуировке неприличного содержания. По инерции продолжают расти глупые волосы и ногти. К чему они теперь? Кого обольщать, кого царапать? Скажу больше.  Вас уж нет, а яблочко, съеденное пятнадцатью минутами раньше, переваривается. Кишки работают.  Не верите? Сами послушайте. Не у себя, конечно. Прильните-ка к животу умершего сутки назад,  и вслушайтесь в волшебную музыку кишечных струн. Делать это лучше тет-тет, без свидетелей. Застигнутые врасплох, чего доброго, получите статус извращенца. Да, равелевского «болеро», вы, может и не услышите, но «павану на смерть инфанты» животный оркестр еще играет. Нет уж прежней экспрессии! Не тот напор! Дурачок-кишечник работает, будто на что-то еще надеется… Но какать вам больше не придется. Все! Откакали свое.

N.B.Желающие сохраниться лучше, должны умирать голодными, худыми, а лучше — истощенными.

Видя всю бессмысленность сопротивления, тело сдается. Финита! Вот что интересно: большинству из нас,  при жизни, даже в самом цветущем и перспективном возрасте,  в голову приходят, порой,  пикантные идеи. В те моменты тревоги  мы озабочены  возможным видом своим в случае внезапной кончины. Когда нет времени подсуетиться на этот счет заранее, собрать заветный узелочек в дорогу. Приходится выслушивать, особенно  натур истероидных, и, чаще,  дам, дающих распоряжение в том, чтоб их, в случае чего,  напомадили-накрасили, так-то и так-то, одели в то-то и то-то, или вообще хоронили в закрытом гробу. Вот странность. Вы умерли, то есть перестали нести за себя хоть какую-то ответственность, расслабились, чего никак не могли добиться живыми. И все равно, озабочены телом. Древние говорили, что мертвые сраму не имут… Имут, еще, как имут, но загодя. Впрочем, опыт показывает, чем выше степень  озабоченности гробовым статусом, тем статус этот в реальности оказывается хуже.  Смерть находит озабоченного вовсе не там, где он ее ожидает. Разложение таких само-озабоченных особ происходит  бурно и неэстетично. Никакие модные способы консервации, трупной косметики и восстановления жидкостью Раневского тут не в состоянии вернуть внешности хоть какой-то намек на приличие. Говорят, правда, что японцы, в этом смысле, достигли каких-то необыкновенных результатов, как в электронике и автомобилестроении. Что ж, поднимем  бамбуковый кубок с сакё и пожелаем всем обеспокоенным сим вопросом окочуриться в Японии. Желательно, не завтра.

Не судите меня строго за эти  рассуждения. Каждого нормального идеи эти, нет-нет, да посещают. Увлекшись мыслью о собственной смерти (как это будет, когда, мысленно вырисовав даже саму мизансцену: в окружении близких ли, после болезни, сразу, дома, на улице, или, как наша героиня, в кладбищенском рву, откуда ее на части растащат птицы-падальщицы и собаки), мы тут же начинаем отгонять это про-видение вон, как бессмысленное, ужасающее, и, где-то… преждевременное. Не сердитесь, возможно, просто я пошел несколько дальше, рассуждая вслух о вещах, рассуждать о которых не принято в цивилизованном обществе. Но если мысли о кончине, причем, не абстрактной, не просто «я умер-шмумер», а как, когда и где, приходят в голову, то не так уж, это и бессмысленно.

К примеру, утром, выпив останков растворимого кофию, залив кипятку прямо в банку с сисястой бразильянкой на этикетке, и небрежно закусив несвежей сайкой «не-от-Филиппова», вы приступаете к нудному переодеванию в партикулярное платье, чтоб некоторое время спустя,  предстать в своем офисе пред сослуживцами и начальством, в самом, то есть,  аккуратном и благообразном виде. Тут с печалью и разочарованием, обнаруживаете, что загодя не озаботились чистой порцией исподнего. Особая сложность возникает, к примеру, с носками. Те, что милы вам, не совсем, так сказать, свежи, и могут омрачить ваше настроение и обидеть эстетские наклонности соседей по конторе, особенно, если в час послеобеденной сонливости, вам заблагорассудится поклевать за компьютером, носом, и снять офисные туфельки для вентиляции и отдыха  стоп.

Оставив бесплодную затею поисков нужной галантереи  в забитом до отказа кратере стиральной машины, вы пробуете порыться в старье, что оставлено  на «черный день»(на субботник, на случай ремонта). Но и там  вас охватывает отчаяние. Носки чистые, постиранные, аккуратно сложенные попарно в виде трогательных клубочков. Но…злыдня прачка (а у нее муж пьяница, и эпилептик к тому же), состряпала всё так, что носки в клубочках, даже одного цвета (надеюсь, как и я, вы предпочитаете черные) сложены не корректно. Различаются по фактуре, оттенкам, степени износа и дырявости. Есть, правда, одни, спортивные, белые, что куплены пару лет назад на распродаже в Скандинавии. Но белые носки к костюму и галстуку, это, согласитесь – моветон. Приди вы в таком виде на службу, и вашим соседкам по рабочему месту и недели не достанет на чёс своих змеиных язычков.

Хорошо, коли,  есть жена, или подружка, что  призвана следить за протоколом и дресс-кодом хозяина. Тут всех  сторожевых можно спустить на нее! А если – нет? На кого спускать стаю одичавших пустолаек? Выход один – одевать дырявые, но чистые, с постоянным контролем день-деньской за офисными штиблетами, что, как у Золушки, того и гляди, готовы соскользнуть с ног, особенно, когда вы, скукоженный и вспотевший,  бегом спускаетесь по лестнице после выволочки  босса!

То же самое может произойти и с прочими предметами туалета, обычно скрываемыми под одеждою. Конечно, можно по дороге забежать в какой-нибудь местный «севен-илэвэн», где черствая продавщица-слониха, на ваш запрос о трусах-носках, взглянет на вас, как на сутенера-утопленника.  Но после, в товарных залежах,  меж кремированных в масле шпрот  и пакетиков моментальной лапши, раздобудет вам пару  носков голубого цвета и, если повезет, сомнительного кроя боксеры,  двумя размерами меньше. Переодеться и помыться можно в офисном сортире! Хотя, зрелище будет, то еще! Нет, время поджимает, как и боксеры-маломерки! Решено! Одеваем дырявое, но свежее.

И вот тут-то к вам  приходит идея. Я сознательно не называю ее навязчивой, чтоб избежать дальнейших упреков в неуместном академизме, хотя, по-сути,  она — навязчивая. А ведь может случиться так, что вы не дойдете до места службы, а, например, второпях, попадете под трамвай, и вас обезглавят, как Анну Аркадьевну Каренину, или, того же Берлиоза. Последняя мысль ваша пред наездом мазутного колеса, абсолютно шальная: во всем виновата сука-прачка, кстати, тоже Аннушка, что не озаботилась обеспечить вас загодя, чистыми подштанниками. Не возись вы в пыльном  тряпье, выйди на улицу минутой раньше, и судьба пронесла бы вас мимо трамвая. Или трамвай был бы не столь судьбоносный. И попадете вы, по-блату, минуя, холодильник, но в рваном исподнем,  на нержавеющий холодный стол пред светлые очи в стильной оправе, той же Ириночки-судмедэкспертши, с коей не раз пили, и, если вспомнить,  делили…лож… хлеб.  Голова отдельно. Туловище отдельно. В дырявом носке и уморительно старомодных, к тому же застиранных, трусах с фаллическими слониками. Чёрными, по желтому полю. Конечно, ей не привыкать видеть  своих знакомых в столь непрезентабельном виде. И все же – неудобно как-то!

Похоже, что мысли о смерти все же делают нас цивилизованными и аккуратными.

 

IX. Откровения.

Родилось кенское кладбище в середине прошлого века. С поля-редколесья, что властями было отдано под погост. Началось с одной-единственной могилки, практически во чистом поле. Покойник номер один, сыгравший в землю Кен, был алкоголиком. Зарубил его собственный сын,  защитивший  дебелую мать от побоев. Голова  садюги была расхряпана  надвое. Не по шву. Вдова, что прежде так желала  истязателю скорейшего конца, даже под пыткою не видоизменила показаний. Дабы выгородить отпрыска, взяла вину за раскол мужнина черепа на себя. Из острога раскольница требовала, чтобы супруга хоронили открыто. Но на похороны её не пригласили.

Анатом, что пытался придать голове дебошир-штекса рубленного  пристойный вид, во время вскрытия много курил, подкашливал и чесал яйца перчаткой через пластиковый фартук. Не совсем ясны причины этих телодвижений. Можно предположить: 1). техническую сложность  задачи  воссоединения половин черепа; 2). поток нахлынувших вдруг фантазий о половом воссоединении с новенькой ассистенткой-медсестрой,  явно косящую под  Мерилин Монро; 3) эффект воссоединения её ядреных, разящих наповал, польских духов «Бычь можэ» с трупными миазмами.  Для начала доктор освободил черепную коробку от содержимого. Не мозгов, а именно содержимого. Рискните-ка сшить расколотое пополам яйцо, с находящимся внутри белком-желтком! Нужно быть семи пядей во лбу. У анатома их насчитывалось не более пяти.  Пустое яйцо соединить проще. И потом, внутри не каждой головы  находится мозг. Человеческий мозг. Сложно организованная биоматерия. Чаще — просто содержимое. В случае кенского первопокойника, контент его черепульки и прежде затруднительно было назвать  словом «мозг». Я бы не взял на себя такую ответственность — слишком плохо он  приспособлен был для выполнения тонких функций. Кроме того, покойный редко пользовался даже и тем, что дал ему господь. Впрочем,  после очищения головы от лишней, теперь,  биомассы, лицо потерпевшего приняло выражение некоего умиления, чего раньше за ним не водилось. У покойников, прошедших процедуру вскрытия, мозгов, как правило, в голове нет. Их, или утилизируют, предварительно  мелко нашинковав, или зашивают в животе, во избежание вытекания через уши на второй-третий день гробового томления. Можно, конечно, вставить в ушной проход заглушки, что-то вроде силиконовых наушников от плеера. Но выглядит это, конечно, «не очень». Другое дело, мусульмане, и прочие народы, что торопятся закопать своих усопших, как можно скорее. Тут вы можете быть уверены, что мозги  поданного Аллаха, «на месте».

Не смотря на старания анатома (для него препарировать тело ближнего, все равно, что вам учинить харакири новогодней селёдке), придать лику убиенного хотя б иллюзию целостного не удавалось: все портил грубоватый шов от макушки до подбородка. А поскольку и при жизни мертвец не слыл целостной натурой, решили оставить, как есть. «Н-да,- подумал патологоанатом, — тощая баба, а рубит, как обиженный  крестоносцами сарацин. И будто  не тупым домашним топором орудовали, а саблей дамасской стали»! Дотошный следак также не стал особо копаться, тем более, что псевдоубийце-жене «влепили двушечку» колонии-поселения, с учетом ее многолетнего стажа мученицы.

Покойник  номер два –  старуха с открытой формой туберкулеза, заразившая чахоткой за свою жизнь не один десяток  народу. Прежде, чем окочуриться,  дама неоднократно сбегала в самоволку  из заточенья местного тубдиспансера и, с присущим всем туберкулезникам эгоцентризмом предавалась единственному, доступному ей развлеченью: распространяла бацилл, отхаркивая свою вирулентную мокроту в горчичницы, кетчупницы и солонки точек общественного питания. Горчица, что известна, как неплохой антисептик,  против старушачьей заразы  была абсолютно бессильна. От столовской горчицы палочки  Коха моментально мутировали,  становясь  наглей и непредсказуемей.

Третий «житель»  Кенского кладбища —  27-летний лейтенант. Военный гарнизон. Офицерское общежитие. Покойник говорит жене, что идет то ли на боевое задание, то ли на дежурство, а сам… прихватив литру водки, прямиком — к жене майора радилокационных войск, на этом же этаже, в этой же общаге, но в другом конце коридора. Муж любовницы на дежурстве, или в командировке, или у своей любовницы — неважно. Ну, как полагается, парочка крепко выпила и закусила, музычка, какие-никакие танцульки, потом — постель. Ничего нет забористей перепихона с женой  непосредственного начальника. После серии залпов из боевых орудий, глубокой ночью, покойник-лей, посеменил в трусах, голубой майке и сапогах в общекоридорный сортир, облегчиться по-маленькому, а, может и по-большому, соблюдая, конечно, конспирацию. От души проссавшись, возвращается лей на место амурной дислокации, чтоб продолжить прелюбодейство — дверь, блядь, закрыта! Он так тихонечко: тук-тук-тук! Через мгновенье притвор отворяется, а на пороге вместо майорши — его супруга, заспанная и совсем неприбранная. То ли с перепою, то ли спросонья, то ли с похмела, то ли с перетраху, а, может,  с-какого иного инстинкта — ноги принесли его не к любовнице, а к родному порогу. Жена быстренько сообразила, на каком он был задании. «Возвращение блудного сукиного сына». Несмотря на угрозу офицерской  карьере, дикая баба даёт делу ход. Путем нехитрых вычислений, любовница  локализуется (как-никак,  радиолокационные войска!). Остатки мужниного экуипмента  были тотчас реквизированы, и устроен грандиознейший из скандалов! На весь гарнизон. Вернувшийся с боевого задания оскорбленный муж, как истинный офицер, хотел, было, застрелить обидчика на дуэли, но передумал, опасаясь трибунала. Днем  позже, напившись для храбрости неразбавленного технического спирта, запросто, с искренней улыбкой,  подошел к лею в умывалке общаги, застав того за чисткою зубов, и засунул в лейтенантские трусы боевую гранату с выдернутой чекой. Лей  ничего и сообразить не успел, как ебануло. Зубная щетка так и осталась прикушенной меж зубов. Майора отбросило в сторону, но и он не выжил. Сдетонировала, превратившись в мирриады колюще-режущих осколков,  вся сантехника.

Соперников хоронили на разных кладбищах, чтоб  не ссорились и на том свете. Майора на хохряковском погосте, что возле гарнизона, а незадачливого Казанову — на нашем. От красавчика-лейтенанта остался только бюст с головой,  даже без рук,  все прочее достоинство превратилось в розовый мелкодисперсный туман… В гробу он, и,  правда,   похож был на мраморное изваяние какого-то античного философа. Но если физиономии философов, как правило, страдальческие,  от понимания несовершенства мира и человеческой глупости, то на лице лейтенанта смерть зафиксировала досаду недочищенных зубов и начальную фазу кошмара от взрывающейся,  меж гениталий, гранаты. «Граната в трусах» — неплохой слоган?

Каждый покидает мир как-то по-своему. Со своей историей. И не всякий раз истории такие же романтические, как с покойником номер три.

Шли годы.  Погост прирастал усопшими, со временем превратился в дремучий лес. Кенский лес. Особенно старая его часть. Родственники погребенного имеют обыкновение сажать возле могил разные дерева, и не  декоративные кусты, а, как раз, березы, ели, тополя, то есть растения с мощной корневой системой и развестой кроной. Корни обвивают гроб с телом покойного, питаясь всякой полезной химией, осуществляя некую символическую связь подземного мира с миром земным. Стволы дендросов подчеркивают торжественность и фаллизм ситуации, листья прячут небо и солнце, способствуя разрастанию болотных хвощей и неприлично ароматных диких ландышей…

Помнит погост одно выдающееся событие трехмесячной давности. Теплой майской ночью-заполночью, крадучись, подъезжает к погосту автомобиль ГАЗ-21, что был когда-то гордостью советского автопрома. Время такое мутное, что и пьяница-сторож, виды-видавший,  не осмелится нос свой сизый на улице демонстрировать,  и штатный пес, что на кладбищенском балансе,  побрехав, больше от ужаса, чем для порядку,  затихает в собачьей нирване. Подрулила «волга» не с парадного входа, а со стороны самых древних захоронений.  Как раз там, где когда-то упокоились  лей, чахотошная старуха и зарубленный сыном алкаш.  Из машины вышли двое — он и она. Подшофе. С фонариками на батарейке. В другой  руке она держала откупоренную бутылку теплого советского шампанского, гаденько хихикала. Он же был несколько напряжен, но старался не выказывать этого. Дама произнесла:

— Ну, ты придумщик, Саш, трахаться ночью на кладбище! Черный романтик! И я, тоже хороша, старая дура! Ха-ха-ха…

Парень, отпив несколько глотков  хмельной газировочки из Нижнего,  стал даму лапать. Та,  театрально извивалась, изображала недотрогу, пыхтела, взвизгивала.  Видимо не боялась потревожить покой аборигенов здешних мест. Заранее приготовленный плед, красный, в зеленую клеточку,  наброшенный на могилу туберкулезной суки,  превратил холм  в любовное ложе.

— Господи, а гандон-то тебе зачем?- недоуменно спросила она.

Он не ответил. Это была самая волнительная,  последняя связь в их жизни…

(окончание следует).

Опубликовать у себя:

Подпишись на обновления блога по email:

21 комментарий
  1. Фриц Гешлоссен:

    Мля, Григорий, вот, сто пудов, вы это все не в архивах кладбищенских прочли. Всю эту ретроспективу покойницкую в таких подробностях: кто и от чего помер. Прямо, не мозги у вас, а сплошной Солярис )

    • Солярис-не Солярис, Фриц, но нейрон-другой, сертифицированный, имеется. Кстати сказать, в кладбищенских архивах ничего интересного нетути. Всякая лажа. Зато в рассказах знакомых судмедэкспертов тако-о-о-е. За душу берет, как гармонь-семирядочка! Особенно, если подпоить их (в этом смысле — лучше текилою, хотя сам ее, я, кактусовку, на дух не переношу)рассказывать начинают эдакие страсти, что в коре не вмещается. Я-то думал, что циник я, и мизантроп. Но, вот, уж, у кого, действитна, трезвый взгляд на человеческую сущность, так это у пьяных в сисю судебников! И не надо мне, блядь, про духовность, или чеховское «в человеке все должно быть прекрасно». До эдакой подлости и развращенности убийственной, не одно животное не додумается. Вот Светочка Осколкова определилила жанр моей утлой повестушки, как «трэш». Это жизнь, б…., трэш. А сочиненье — жалкое подобие реальности. Предвижу возраженья гуманистов, что, мол, Валерьич, ну, так нельзя, о человеке-то! Вчерась, баба одна заходила. Хорошая баба, кстати. Но чаю только попили с нугой турецкой. Покурили. Она два года в Индии прожила. Вся, бл…., святая, одухотворенная. Бла-бла-бла, всякую патетику несет, тантра-шмантра, индуизм-шмамунизм. Я ей: «Маш, хватит пи…..ть-то, как-то пафосно все и неискренне». Она: «Что это вы, доктор Казаков, себе позволяете»… и опять, бла-бла-бла… Короче, довел я ее до состояния патологической открытости. Вскрыл, как банку, где кильки с помидоркою.Она мне и выдала, на гора: «Да, еб……ся, я ездила,Казак, в Индию-то»!. Правда, говорит, что у индусов, членики, уж больно мелкие, но они этими члениками такое выделывают»! Я у иё и спрашиваю: «Может, просто тебе один-два с писюльками миниатюрными попались». То есть упрекнул даму, что исследования ее статистически непрезентативны. Она: «Так я ж не с одним и не с двумя встречалася». «А со сколькими»? — интересуюсь. «Ну, года за два, сотню-то поимела». И все про каких-то вагинальных бабочек глаголела без умолку. Палыч, когда-то в коментариях что-то такое рассказывал… А, вот, и не блять она, а дама порядочная во всех отношениях. Тантра! Куды нам после индусов, хоть и не миниатюрные мы.

      • Фриц Гешлоссен:

        ))) у нас дамы со службы незамужние туда тоже частили. Привезут фотки — Гарлем Гарлемом. Спросишь — речка с покойниками и страх нажраться каких-нибудь местных голубцов с кишечной палочкой для пикантности. Тоже мне было не понятно, чего там такого можно по нескольку раз разглядывать. Но я вот не обладаю талантом как про банку с килькой, поэтому поверил на слово про тантру со шмантрой )))

  2. Палыч:

    Даа. Скорее уж поток фантазий о воссоединении с разъединением ядренных ягодиц медсеструхи.
    Одна поверхностнознакомая тож едет на парумесяцев к индусам, все о йгах рассказы рассказывает.Экзотики стало быть захотела ебиткудриту шоколадного…

  3. Светлана:

    Народ на погостах работает хоть и приблатненный да сильно пьющий (ныне — колющийся), но от постоянного соседства с миром усопших какой-то околорелигиозный. Почти вуду, но русского формата. Верит во всякие язычества, но под христианским соусом. Поэтому байки о особо затейливых покойниках или сложных могилах хранит. Может важности себе добавляют, может с чувством вины справиться пытаются. Судмедэксперты — тоже, хоть и с большей критикой.
    Кстати, кто намерен сохранять свое тело после смерти в нетленности — лучше помирать за Полярным кругом. Там вечная мерзлота. Живую культуру вируса испанки выделили из трупов погибшей группы исследователей Аляски, спустя лет 80 после эпидемии.

  4. Василий:

    Этот много серийный труд всё ещё находится в стадии написания, или это ты, Гриша, специально уже готовое произведение на части порезал, чтобы из нас побольше жил вытянуть? Каждый раз хочется воскликнуть: «Ну вот так всегда, на самом интересном месте»

    • Да, Вась, садюга я, обдолбанный.У меня был киносценарий. Печатать его в чистом виде, как будто неуместно. Невкусно. Дополняю. Расширяю. Облагоображиваю.

      • Voroncova:

        Поняла, наконец, с чем ассоциируются твои истории, Гриша. Когда распускаешь какую-нибудь вязаную вещь, ниточка вся такая извивистая, упрямокудрявая. Вот с ней. Повествование так же вьется и кудрявится. А чуть ранее этой кладбищенской истории начала смотреть сериал «Клиент всегда мертв» или «Шесть футов под землей» в оригинале. Там каждая серия с новой смерти начинается и ничего возмутительного.

        • Так я сам, Лу, извивистый и упрямокудрявый. Ты же еще помнишь меня таким, несломленным и не лысым?

          • Фриц Гешлоссен:

            Бойцы поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они.

          • Фриц Гешлоссен:

            Вам исчо рано жить воспоминаниями, молодежь.

            • Лариса-то, помладше будет, но должна помнить пожар Москвы двенадцатого года. Я был маленький, Фриц, и вспоминаю отдельные фрагменты Ледового побоища. Очень смутно.

              • Voroncova:

                Я, между прочим, в уме считаю, как реликт какой…

              • Фриц Гешлоссен:

                Майн Гот! Майн либлинг гроссфатер тогда крайне неудачно сходил в окупационный рейд. Вы его не помните, с такой птичьей лапкой на головном уборе? )

              • Светлана:

                Гриша, тогда тебе надо продать свои смутные воспоминания и подороже. Другие-то вообще почти ничего не знают. Только фильм Сергея Эйзенштейна.

                • Я работаю над этим, Света.

                • Dr.Gregory:

                  Я,ить и продал свои воспоминания. Носовскому и Фоменко. Милые ребята. Нескучные. Имея в виду, что история — это беллетристика, больше, чем беллетристика, читать их занятно и полезно для саморазвития.

Оставить комментарий

    Подписка
    Цитаты
    «Искусство любят те, кому не удалась жизнь».
    Василий Ключевский
    Реклама