ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

III. Директор.

Кладбищенский пес, по кличке Кохер, летел, аппетитно сжимая в пасти что-то неаппетитное. Это зрелище несколько озадачило кладбищенского смотрителя. Смотритель, откликающийся на «Кузьмич»,  прогуливался меж дерев старой части погоста, где, уж много лет, мало кто появлялся из живых. Сторож любил променад с бодуна средь могил именно здесь, предаваясь свободному потоку сознания в стиле  «Улисса». Появление трогательного песика, смеси боксера и колли, приостановило джойсовский майндстрим, что очень смотрителя расстроило. Смотритель даже не мог сказать, что же его больше расстроило. То, что в пасти смешной кудлатый  Кохер игриво тащил полуистлевшую человеческую кисть, или то, что эта сцена с Кохером и кистью прервала его, смотрителя,  актуальную мысль?

До встречи с псиной, мысли Кузьмича текли со скоростию, которую только допускали межнейрональные синапсы, отравленные скверным алкоголем  накануне. Как здоровый и незаурядный пьяница, Кузьмич, относился к похмелью с известным пиитетом. Ценил его паче опьянения. Не рассматривал алкогольно-абстинентный синдром, в отличие от прочих алчущих, как своего рода наказание за «вчерашнее». Некоторое сужение рассудка и снижение пропускной способности мозга, позволяло настроиться  на некую философическую станцию, сосредоточиться на главном, отбросив шелуху суетности и постылой бытовухи. Для него похмелье, со временем, стало чем-то вроде «сатори», при том, что он ничего не слышал о «дзен». Смотритель  сознательно откладывал  момент опохмелки, хотя на погосте проблем с выпивкой не было никогда. Тем более в засушливые годы горбачевской оттепели.

А он и  сравнивал похмелье с летним зноем, когда в томленом, как аптечный сироп шиповника,  воздухе, начинают сгущаться водяные пары, отчего становится трудно дышать, а на горизонте сизыми  какашками кучкуются грозовые тучи, намекая на скорое и кардинальное изменение метеорологической ситуации.

Дай бог Кузьмичу, помимо хорошей печенки, еще и дар стихоплетства, уверяю, он уел бы самого Хайяма.  С той лишь разницею, что восточного певца больше вдохновляло само винцо и  процесс вхождения в «штопор».  Наш же герой мог стать первым акыном, глашатаем, поднявшим очарование похмелья на неведомые прежде высоты!   А живи они по-соседству? Вместе такого б наваляли! Творческий тандем! Братья Гонкуры! Хайям бы гундосил свои алколгольные суры под дутар с вечера, под утро его подхватывал бы Кузьмич. Но поэта и доморощенного философа разделяли века и культуры. Хайям чурался похмелья, Кузьмич абстинуху боготворил, но не имел таланта художественной вербализации. Не исключено, что именно Кузьмич был новой инкарнацией Омара, а Омар – прежним воплощением сторожа.

Кузьмичева команда, а, по-простому, вчерашние собутыльники, гробокопатели, с утра заявлялись на службу еще не  полечившимися.  С несвежим дрожжевым выхлопом, затмевающим свежесть кладбищенского утра, и дельфиньей плавностью движений, они нервически колбасились у сторожки.  Пред копкой могил, с молчаливого благословения босса, они лечились остатками вчерашней трапезы. В эти минуты Кузьмич напоминал генерала Барклая при Аустерлице, благословляющего идущих в бой. В иссохших, заскорузших  за ночь ртах копальщиков,  наконец-то появлялась жидкая булькающая слюна,  а бледные рожи, неприлично  краснели,  принимая  гриппозно-сопливое выражение. Люди становились говорливые, громко матерились, плевались, часто делали перекуры, но на производственные показатели это влияло мало, ибо труд был низкоквалифицированный. Кузьмич следил, чтобы дозы спиртного были именно лечебные. Критерий лечебности был определен, как способность держать в руках лопатку и совершать с ее помощью стандартные целенаправленные движения. На могилы тоже существовал ГОСТ и СНиПы.

В случае, особенно летом,  когда диггеры, разморенные, или, чем-то там   утомленные, засыпали мертвецки в прохладных, но недокопанных могилах, и обычный мат в деле их воскрешения становился мало эффективен, Кузьмич поливал их сверху тухлой, иногда с головастиками, но довольно прохладной  водицей из кладбищенского рва, давая понять, тем самым, что могила – не место, где, вот так, запросто, можно прикорнуть на часок-другой. «Могила – место вечного упокоения», –  с позитивной  назидательностью не уставал повторять  смотритель.  Когда оживший в могиле старатель сквернословил, капризничал и отказывался продолжать работу, Кузьмич повторной порцией воды давал ему понять, что могила также –  не место для дискуссий.  Водные издевательства подобного рода носили название «эксгумации».

Незадолго до обеда на самого Кузьмича находил необыкновенной интенсивности чих, который невозможно было купировать без алкоголя. «О»! – торжественно произносил кладбищенский супервайзер вслух, подняв указательный палец вверх, как будто сей физиологический феномен был велением Небес. Непрерывно и с достоинством чихая, создавая вокруг себя аэрозольный скафандр с радиусом метра в полтора, как одуванчик, с нарочитой неторопливостью шел к себе в сторожку, что одновременно являлась и конторой. Протяжно, мелкими, но шумными глотками выпивал полстакана белой, хорошо закусывал яишенкой из четырех-пяти яиц с зеленым лучком, после чего выпадал из состояния дзен-бодунизма и широко руководил процессами погребения.

Однако в последние два-три месяца алкогольная абстиненция стала  тучною. Не в том смысле, что  тучи  над Кузьмичом сгущались, а — тучною, в смысле, что  похмелье теряло прежнюю утонченность. Кладбища тоже стареют и умирают.   Кладбище могли вот-вот прикрыть.

Оно за последние годы, разумеется, не без участия скверных врачей (особая благодарность!),  значительно расширило свои владения,  разевая свой гнилой,  с рядами клыков-памятников, рот,  в направлении новопреставленных.  В мэрии ходили слухи о консервации погоста. Консервированное кладбище, совсем не то, что живое. Кладбище, оно, ж организм, что живет своей, тихой, лишь нарушаемой воплем истеричных вдов, жизнью. К тому же, как госслужащий, Кузьмич, оклад имел невысокий. Но я же говорю, что кладбище — кладезь, кладбище — источник, но только пока оно, кладбище,  живое. Но даже не в деньгах было дело.  Если, что и было у Кузьмича за душой, то это – кладбище. Его кладбище. Его родное  кладбище. Его – всё. Уже двадцать пять лет он практически жил на нем. Начинал банальным гробокопателем. Начальство как-то заметило его сноровку, умение общаться с родственниками клиентов, да аккуратность в выплате чиновникам «роялти». После того, как предыдущий смотритель спился и умер в больнице, Кузьмичу было предложено повышение с возможностью карьерного роста. Кузьмичу это весьма было лестно, ибо «отродясь», росту он был небольшого,  и некоторое повышение, хотя б и символическое, ему б не повредило.

Кузьмич, каждый день руководил отправкой тел в подземелья, и, как никто другой, понимал, что чаша сия не минует и его.  Ему часто снился один и тот же сон. Это был самый лучший сон в его жизни: он умирает на рабочем месте и его хоронят на милом его сердце погосте. У его гроба, его непосредственный начальник произносит пламенно-скорбную речь, где говорится, какой он, Кузьмич,  талантливый смотритель. Какого невероятного расцвета достигло кладбище в период его правления. Незаменимых нет, но вряд ли когда-то у кладбища будет такой хозяин. Посмертно ему присуждают медаль и почетное звание. Ребята закапывают его. Но умирает он, как будто, не совсем, а лежит в могиле, но видит, и следит за всем, что в округе творится. По ночам он выходит из могилы, и бродит меж могил, наводя порядок.

Если бы у Кузьмича вдруг появились деньги, ну, выиграл бы у Якубовича, или в лотерее б, чо,  сорвал, то он непременно купил бы себе это кладбище. Чтоб оно полностью было его. Так он его любил.

Мысль о закрытии некрополя, у пьяного-трезвого-похмельного сторожа, постоянно свербела где-то на периферии сознания. Он просыпался утром, и, казалось, что все хорошо, все работают, никакого форс-мажора, да и какой мажор может быть в таком минорном месте? Но с возвращением в реальность просыпалась и эта мысль, эта душевная заноза. Кузьмич ничему за всю жизнь так и не выучился, кроме, как охранять вечный сон мертвых, которых, впрочем, никто и не собирался будить.

Конечно, и после того, как захоронения на погосте прекращаются, еще несколько десятков лет надо же кому-нибудь за ним присматривать?  Но это уже не-то, это – другое. Когда тебя хоронят, близкие и родные, безусловно, скорбящие, готовы за тебя, свежеиспеченного покойничка, или, правильнее – новопреставившегося, и, уж, после – новопреставленного, выложить свои кровные по-полной. Причем независимо от уровня зажиточности.

Тут у Кузьмича была своя, не очень стройная, но теория. Богатые, они, ведь очень жадные, при жизни, и относятся к  мертвому, пока он живой, совершенно по-свински. Когда же будущий мертвый становится актуально мёртвым, то есть натуральным покойником, то оставшиеся в живых начинают винить себя, любить покойничка, то есть так, как они должны были бы вести себя при его жизни. С другой стороны, если б они так любили его при жизни, то, возможно, это ему бы нравилось, и он  бы еще долго собирался умирать. Но раз он все-таки умер, окончательно и бесповоротно, то получается, что эти злыдни сжили его со свету.  А уж,  потом,  осознав, что они приложили к этому руку, желают  и могилку получше, и гробик позатейливее, чтоб все чин по чину! А, когда могилка в силу известных, но невидимых глазу причин,  опустится, приосядет, эти крутыши такое изваяние тяжеленное водрузят на неё, что, если б покойник вдруг ожил, то ему, бедолаге, под этим камнем ни пёрнуть, ни вздохнуть! То есть получается полная метафорическая аналогия его горемычного земного пути!

Похороны власть загребущих, или дорогих им людей –  дело и вовсе не прибыльное. Власть имущие, они же, её придержащие, виноватыми себя не ощущают, напротив, отчего-то считают, что им все должны. Да, уж, эти особенно-то не раскошелятся. Антуражу и дыму напустят, как на концерте Аллегровой, а, чтоб, ручку директору погоста позолотить – ни-ни. Сами-то, поди, не брезгуют левыми денежками, вон, какие бабоньки-то у них ладные, в шубках, да камешках лоснятся, как киски бухарские, даром, что бледноваты от горя.  Джипы, лимузины, кто ж поверит, что все это на честно нажитое закуплено? По этой причине Кузьмич совершенно не завидовал своим коллегам, скажем, с Троекуровского погоста или Новодевичьего. Там – протокол. И никакого, тебе финансового творчества.

Бедные охотно, и даже трепетно  платят за ритуал погребения по иной причине: покойник при жизни бедствовал, терпел нужду, возможно даже не доедал. А, если и доедал, то не то, чего хотел, или доедал за другими. Может смерть-то для него – спасение? Вот и рассуждает бедный живой: пусть мертвячок, хоть после жизни получит достойное погребение. Нет, у бедных, оно конечно, безо всяких, как говорится, архитектурных излишеств, но попа,  и ящик водки с пирогами мясными у могилки  – это как водится! Кузьмич в отношении бедных произвола финансового не чинил, что, на нем, креста, что ли нет? Тут ведь важно уважение его профессионального тщеславия. Он – служка Танатоса, ведет свое благородное дело на самоей границе  меж страной живущих и миром иным. За посредничество в переговорах с богом смерти со всех полагалось сверху таксы, установленной похоронными агентами.

Еще интереснее, с середнячками, особенно с теми, кого заслуженно именуют интеллигентами. Эти, после потери, так расстроены, так расстроены, будто впервые узнали, что человек смертен. И все-то им подробно объяснить надо, что могилка во столько-то обойдется, а это – столько-то будет стоить. Вон, давеча, один профессор, а по виду, так, прямо – академик, в оправке золотой-глазки умные-бородка клинышком-но пальтишко не новое, лебезил перед Кузьмичом, будто пред нобелевским лауреатом.  Потную денежку стыдливо сувал, умолял: «Вы, уж, Кузьмич, не обессудьте, но мамочке моей ненаглядной могилку получ-че справьте, если условия позволяют, то где-нибудь на солнечном пригорочке. Очень, уж, покойница солнышко любила. И еще…чтоб могилка посуше, чтоб без водички на донышке…покойница влажности последние пять лет своей жизни категорически страшилась». И снова пятерочку розовую сует. Да что ж мы, не люди, что же мы – не христиане?  Обеспечим мы профессорской мамаше уютное гнездышко. Есть одно местечко заветное, на макушечке холма, сухое и ветреное, солнечное, но…его уже присмотрел себе один не слишком молодой банкир. Делать нечего, выкажем уважение  родительнице, родившей и выпестовавшей такого провинциального, но весьма уважаемого в академических кругах человека. Пододвинем, пока что  живого банкира. И усопшая мамочка, как, если б ожила, уверяю, была бы чрезвычайно местом своего упокоения  довольна, несмотря на привередливость и капризность, свойственную  склеротикам.

Раньше, конечно, было проще. Схема погребальной индустрии в докапиталистическую эпоху была проста и прозрачна. Между Аидом и Геосом был один-единственный посредник, он, молодой, тогда Кузьмич. Покойник – Кузьмич — преисподняя. Сегодня же развелось столько фирм и фирмочек, крышуемых и опекаемых, что платят за это дань и ФСБ и МВД, что и не счесть! И, если поначалу посредники платили мзду Кузьмичу, то нынче повернулось так, что за захоронение им вынужден платить Кузьмич. Налицо – явная капиталистическая конкуренция! Такое благородное, можно даже сказать интимное дело, как дело погребения, превращено в источник наживы и склоки между воюющими кланами! Тьфу!

Хвала Господу, что  хранит еще от постройки крематория, чтобы, значит, на западный манер, покойников сначала заживо превращать в пепел, а потом в вазочках расставлять на полках колумбария, как бутылки на витрине бара «Шакал», что на улице Промышленной.

Между прочим, год назад, его родной дядя по матери, тоже, между прочим, директор кладбища, но в Екатеринбурге, неожиданно преставился,  заживо завещая сжечь себя замертво. Кузьмич вынуждено присутствовал при акте прощания и последующего испепеления. Ритуал этот противен был ему, ибо воспринимался, как исключительно антигуманный и сугубо языческий. Да, Кузьмич был истым православным гуманистом. Поработайте-ка тридцать лет на погосте, умудрившись не спиться, таким гуманистом станете! Дальше – хуже, дядина жена, то есть вдова, по-теперешнему, оказалась, той, еще шалавой. Не успело дядино тело остыть,  не прошел еще  сороковой день, как она привела в  дом нового хера,  не позаботившись предварительно дядин прах захоронить. Ей, видите ли, некогда было! Так и стоит его мертвый дядя Рома в полированной стенке меж  немецкого сервиза «Мадонна», а под визьги и письки ненасытной вдовушки, которую трахает на плюшевой софе новый избранник-дальнобойщик, дядин прах за время их грязного соития  успевает перевернуться, только не в гробу, а в гипсовом вазоне спорного дизайна. И так – каждый раз, когда немытый шофер возвращается из чухонских командировок,  начиная Лидку тискать прямо в прихожей…

На этом плавное мыслеистечение Кузьмича о судьбах кладбища резко прекратилось: он узрел вышеупомянутого Кохера с останками человека в сопливой пасти.

— Ч-чёрт! – сказал про себя Кузьмич, но не растерялся, и, сняв с левой своей, заскорузлой ножищи вонючую и стоптанную кроссовку «найк», запустил ею в плоского, как скат, Кохера.

Несмотря на легкий, уже отмеченный в тексте выше, алколгольно-абстинентный синдром, не промахнулся, а попал Кохеру прямиком в наглую его рожу.

— «Точность – вежливость королей», — не без гордости констатировал вслух смотритель, а про себя поблагодарил покойного дядю Рому, научившего играть в дартс,  и побежал к человеческому фрагменту, что выронил пес,  возмущенный от-таким нарушением протокола.

 

IV. Сказки Кенского леса.

Псу удивительна была неожиданная агрессия Кузьмича. Он всем собачьим сердцем любил смотрителя. Особенно пьяного. Говорят, что собаки ненавидят пьяных. Может быть, всякие Жучки, Бобики, и, не приведи господь, Трезоры, действительно не переносят запах алкоголя. Но он же носил имя самого  Кохера! Кохер не переносит запах спирта? Великий хирург! Да это просто смешно!  Смотритель, нажравшись, то есть,  выражаясь политкорректней,  неумеренно,  вместе во всей командой,  выказав  почтение  памяти какого-нибудь усопшего, часами разговаривал с собакой, после того, как все разъезжались по домам. Нельзя сказать, что Кохер был идеальным собеседником, но как он умел слушать!

(продолжение следует).

Опубликовать у себя:

Подпишись на обновления блога по email:

20 комментариев
  1. Фриц Гешлоссен:

    Шахерезада по сравнению с вами, уважаемый Грегори, просто бесхитростная и простоватая комсомолка, пришедшая в горком партии с ознакомительным визитом.

    • Сравнение с Шахерезадой, Фриц, безусловно, лестно для меня. Хотя ее имя, всегда несколько меня удивляло и напрягало. Видимо, навевает чуждые ассоциации… про «хер» в «заду», или что-то вроде. Но тем не менее, общее между мной и восточной красавицей есть. Мои сказочки также рекомендуется читать на ночь. Попробуй, по-крайней мере. Но — ШаХереЗада сочиняла свои байки из страха смерти, я же из идейных соображений. И потом, я не буду столь болтлив, как она, и очень постараюсь закончить эту душецарапательную историю меньше, чем за 1001 присест. Мне пишут по поводу моего эссе о кладбище в личку и на «фейсбуке». Большинство читателей утверждают, что чтиво действует на них совершенно антидепрессивно, и, гораздо эффективнее, чем антидепрессанты последнего поколения. Ожидаю наездов со стороны фармацевтических корпораций, что наживаются на депрессиях половины человечества, и жду встречных предложений с их же стороны. Я чертовски рад, что моя писанина нравится. Об этом также свидетельствует статистика моего сайта. За последний уикэнд начало истории о кладбище прочитало уже более 800 человек. Такое впервые.

      • Фриц Гешлоссен:

        На мой взгляд, антидепрессивность повествования основана на популяризации знаний о похоронах и снятии с них зловещего ореола. Лирически-юмористический тон снимает тревожность, а основательность и детализирование добавляют серьезности полученным знаниям, может быть поэтому народ потянулся )) А 800 человек за уикенд это вообще — прямое попадание в тренд сериальных потребностей населения (разумеется, более просвещенной его части))) и точное нажатие на соответствующие кнопки где-то в недрах мозга читателей. То, к чему стремится большинство продюссеров. Так что, можно сделать вывод, что Грымов — чмо, он не знает жизни ))

        • Возможно, Фриц, он посчитал, что это не кинематографично…

          • Фриц Гешлоссен:

            Гуманист, дипломат и скромняга Григорий Валерьевич …

            • Нет, я серьезно. Чтиво не для людей. Подобная писанина мало кому понятна и приятна. Негламурно и, даже не антигламурно — не формат, б…..ь!

              • Палыч:

                С другой стороны, Гриш, не было б форматов, не появлялись бы сигаревы и вуди алены. Точнее не так сильно или совсем бы не рефлексировали на появление их работ.
                Колыбельную заканчивал читать в офисе. Там же и разрыдался.Да билят дд! Штобы Я, да в присутственном месте, слезы лил!!Потом уже подумалось — что, интересно,пришло в голову моей помошнице)? Вот что!!, экранизировать то надо.Ну что то же ты двигаешь, в этом смысле ?

              • Палыч:

                Каак приятно)) все таки! Относить себя к Малому.

              • Палыч:

                Я то готов, хоть на побегушках, с полной ответственностью.Но наверно лучше получится у таких, как Фриц. Уж больно тщательно-обстоятельный заяц))

                • А что, Палыч, неплохо… Начальные титры фильма:
                  «Фриц Гешлоссен представляет»…

                • Палыч:

                  Угу).Японагерманские дополнизмы — СониПикчерс и Фриц Гешлоссен))

                • Палыч:

                  Кстати, если без шуток. Можно же Василия подключить. Вась, ты же щас там рядом с Холливудом обитаешь. Сценариста подгони Валерьичу. Ну или наоборот.

                • Василий:

                  В Холливуде конъюнктура для авторского кино ещё хуже, чем в России. Чтобы тебя показывали в кино и давали деньги на съёмку — нужно быть Питером Джексоном или ещё каким Спилбергом. Человек без имени и связей ничего не снимет. Недавно показывали интервью известного (не помню какого, но хорошего, ещё советского) русского режиссёра, для него Голивуд был большим разочарованием. И потом Вашингтон далековато от Голивуда)

                • Спасибо за соболезнования, Василий-гринго. Но я думаю, что золотой век Голливуда уже прошел. Как то скушно мне от их продукции.

                • Voroncova:

                  Так-так-так, Доктор, меня так можно чморить за это: «Как то скушно мне от их продукции», а к себе, значит, быть снисходительным.

                • Что позволено Юпитеру… Шутка… Иногда у них еще бывает…

    • Nameless One:

      А мне вот стало любопытно, что ж такого может рассказывать бесхитростная и простоватая комсомолка в горкоме партии. Про кладбище чтоли?

  2. Палыч:

    Ладныть, попробую к немцу Паулю написать. А то как же без сценария..

Оставить комментарий

    Подписка
    Цитаты
    «Развестись – все равно, что быть сбитой грузовиком; если тебе удается выжить, ты уже внимательнее смотришь по сторонам».
    Джин Керр
    Реклама