EUTANASIA FAMILIARIS.

«Прежде я говорил вам все, а теперь

я ничего от вас не скрываю».

Пьер Бомарше.

крысаВпрочем…я мог бы назвать эту публикацию  «Кантата «За крысу» II»,  но хочу поеменять«кантата» на «ода». Просто со вчерашнего дня мне больше нравится «ода». Не песнь, но стих. Как звучит «Ода «За Крысу»!?

Сначала мои мыслишки для тех, кто знаком с  моими предыдущими рассужденьями на тему крысочеловеков (далее – просто Крыс). Уверяю вас настолько искренне, насколько искренней может быть Крыса,  помыслить не мог, что скромная и будничная моя исповедь, произведет столь сильное впечатление на читающую братию, возбудив, мобилизовав и разбередив, все, дотоле мирное. От зависти, через симпатию, до ненависти. Нижайше благодарю всех, кто высказался; еще ниже, тех, кто высказался неоднократно, вступив со мною и друг-другом в искуснейшую, по структуре своей, полемику; и, уж, ударяясь лбом о паркет, признателен тем, кто сохранил тишайший, по-крайней мере, видимый, нейтралитет, кажущийся мне самоочевидным.

Прежде хочу напомнить динамику и дискурс наших мысле- и слово-прений в комментариях. Хотя…комментарии – это вяло сказано. Тянет, никак не менее, чем на  «дискуссионный» клуб. И это правильно. И это хорошо. После одной из публикаций, была затронута, очень, на мой взгляд, актуальная тема коммуникативной инерционности. Вопрос о прекращении отношений, если проще. Любых. Вопрос технического опосредования: как это сделать, с минимальным риском для донора и реципиента (прошу прощения за вампирский лексикон). Тут напрашивается одна аналогия, допущу, не самая удачная.

Во время обучения эскулапству, сам не знаю для чего, пошел я работать медсестрой (или медбратом?) в клинику детской хирургии. Не из-за денег, конечно, хотя моей зарплаты в 104 рубля (плюс повышенная стипендия в сорок шесть), вполне хватало на довольно безбедное существование. У приятелей моих по этому поводу возникало, между прочими, два основных вопроса. Первый, на кой ляд, я не сплю по ночам, при чудесной материальной поддержке родительского конклава, и второй, не жутко ли мне смотреть на страдающих и не понимающих смысла в боли, деток. Ребеночку, в самом деле, трудно уяснить, отчего он, вынужден, будучи изолированным от любимых папы и мамы, проходить инквизиторскую проверку на прочность. По первому пункту я заявлял, и мне так  это виделось, что хороший врач должен, прежде, перемесив тонны дерьма, начинать с низу, понюхать пороху с уровня санитара и медсестрички. Став же лекарем, он сможет требовать с них лишь то, во что вник сам. И здесь не только профессиональные навыки, а сам дух медицины, ну, исцеляющее поле, если хотите. Excuse moi за высокий штиль. По вопросу деньжат я отвечал, что лишняя сотня на дороге не валяется, что это мои деньги, которые можно тратить безо всяких директив, на жутко дорогие тогда джинсы (220-250 руб.), водку (3.62, 4.70, 5.60), девчонок и дискотеки.

От детских страданий я дистанцировался. Сразу. Нет, не то, чтобы я не сочувствовал боли юных, порой до основания раскромсанных созданий, но болеть за них, я так и не научился. Это было замечено сотрудниками больницы. Врачей-анестезиологов удивляла, как бы выразиться поточнее, моя техничность в выполнении сложных, болезненных для крох, процедур. Мне ставили это в заслугу. Однажды, года, примерно полтора спустя, когда звание мое уже звучало, как «медбрат-анестезист», во время дежурства в операционной скончался пятилетний мальчуган. Очень плохо изученное, и до сих пор являющееся «пугалом» для врачей осложнение, обозначаемое сухой аббревиатурой «ДВС». Массивная кровопотеря сложного происхождения. Сосуды забиты тромбами, а кровь не сворачивается. Бьет микрогейзерами из любого повреждения. Борьба за мальчишкину душу продолжалась долго. Невероятно напряженная. Помню даже, что у докторов посреди операции  были перекуры. Я прикуривал им сигареты , отойдя, в целях пожарной безопасности, от испарителя уже ржавого, с перемотанными лейкопластырем шлангами,  аппарата «Наркон». Хирурги, не «размываясь»,  стерильным корнцангом брали дымящийся источник долгожданного релакса из моих рук, и, затянувшись до головокружения несколько раз, бросали его в таз. Вот картинка в духе «дарк-арта»! Таз, с отбитой за годы повинности под операционным столом, бледно-кремовой,  неприятно шершавой, тусклой  эмалью. Наполненный до верху тампонами и салфетками, впитавшими кровь и гной больного, плюс врачебный пот, что заботливая сестричка вытирала «на лету»,  с жутким инвентаризационным, кроваво-красным номером на ободе, выведенный бесталанной кастеляншей-алкоголичкой. Кому бы пришло в голову стащить в свою нору этот жуткий предмет интерьера операционной? Много чего мудрого мог бы поведать старый таз, явно безразличный к своему содержимому, а иначе и нельзя. Наверное, он мнил себя императором помоек. Такого, бедняга нагляделся! Куда там. Ни один унитаз в мире, и ни одна мусорная свалка не ведали того, что знает он.

младецы

Молодые хирурги, как в плохом кино, жахнули после неудачной операции спиртку,  с гранатовым, почти черным, оскомляющим,  соком. Харахорились. Не подавали виду. Конечно же переживали. Заполняли историю болезни, так, чтобы всем было хорошо. Я рядом сидел. Курил. «Стюардессу». Погруженный в мысли о вечном и бесконечном. Один вдруг окликнул меня. Что-то сказал. Я не понял. Он снова что-то произнес. Я снова не понял. Они все вместе стали говорить. До меня дошло. Они просили меня спуститься в приемный покой, чтоб доложить о смерти мальчика, застывшим во времени родителям.

— Я? Почему я?

— Надеюсь, что вопрос риторический, — довольно дружелюбно произносит один, — чаще такой вопрос задают себе люди, коим доктора объявляют о неизлечимой, постигшей их, болезни.

— Сходи, будь другом, мы поддали…сам понимаешь, не с руки теперь. Привыкай, студент, — молвит не менее дружелюбно, но более отечески, второй, сделав особый, но не унизительный акцент на студент.  Анестезологиня  Нина Ивановна поддержала предыдущих выступающих кисло-просящей гримаской, обращенной мне.

— А как…что говорить то?

— Господи, да чему их только в институте учат? – отвернувшись от меня, в сторону «писарей» произносит врачиха. Слегка возмущенно, слегка удивленно.

Вот не учат. Не учат. Уже теперь я знаю, что там, западнее, этому учат. Еще как учат! А  нас, до сих пор – нет.  Как будто больные здесь не умирают! Там видеотреннинги проводят и со студентами,  и с персоналом. Чтоб, как можно менее травматично и для донора и для реципиента было. А так надо! И близкие, умершего, дубу, чтоб не дали, и гонец, сообщивший весть печальную, чтоб декапитирован (обезглавлен) не был, или повешен, там…. Чтоб не напрягаться каждый раз, чтоб эмоционально не ввязываться в ситуацию. Чтоб не стало привычкой питаться чужим горем. Ей-богу, сам видел видеозаписи таких занятий. Какое выражение лица при этом сделать, с учетом характерологических особенностей человека, определив, в первые же миллисекунды, как сейчас принимающая (то есть, конечно «непринимающая») сторона отреагирует. Держать ситуацию под полным,  контролем, не разрушаясь (в первую очередь) самому,  максимально щадя другого. Это, вообще-то, психогигиеной называется.

Увы, если вы врачом взялись служить, то и к смерти своих пациентов надо готовыми быть. Или работайте физиотерапевтами! Или инструкторами лечебной физкультуры. Или лаборантами! Без обиды! Тогда я этого  не разумел.

Опербригада объяснила, так, мол, и так, корвалол, там, возьми, шприц с седуксеном, на всякий случай. Ступай себе, не мешай работать. Иду себе, бреду вяло. Ручки холодные. В тапочках больничных кожаных «хлюп-хлюп». По лестнице спускаюсь – приемник —  в подвале здания. Делаю глубокий вдох. Захожу. На виниловом, от времени почерствевшем диванчике, сидят двое. Он и Она. Мама и Папа. А да, я еще мордочку маской марлевой для чего-то прикрыл. Как Гюльчитай. Стою надутый, выдохнуть боюсь. А в это время пульсацию в пупу своем ловлю. Ах, расшалилась как, брюшная аорта! Да еще мысль лукавая в голову, как цепень,  заползает: «Отчего это в языке нашем могучем, нету аналогов английскому «ай эм сори»? В прямом переводе очень, уж, пошло звучит. Как это? И простите, и изыните, и жаль мне, что такая с вами неприятность стряслась, и пошел ты…. И все – «ай эм сори». Но воздух в себе держу. В-общем, наверное, дурашливо выгляжу. Поднялись эти Двое мне навстречу. Одновременно. Уставились на меня, бездыханного. А я молчу. Они так  меня сверлили! Никто на меня раньше так не пялился. Вот, как на икону, будто. На Заступницу.

Выдохнул. Что сказал, не помню, честно. Вот, все-все,  в деталях могу восстановить. Даже мишку плюшевого в пакете прозрачном помню, среди колготочек детских цветных застиранных.  А что нес тогда, все запамятовал. Да и не шибко бурной их реакция была. Балла полтора. Она красивое лицо руками закрыла. Он Ее обнял. По голове гладил. Тоже заплакал. Я успокоительного предложил. Отказались. Как же уйти-то? По-идиотски, расшаркавшись, я, задом к двери попятился, вышел  в коридор, задом так  и шел некоторое время.  Понял, что не удобно так передвигаться, развернулся, пошел передом, все быстрее и быстрее. На улицу выскочил, ветерок меня в некоторое чувство привел. Закурить попытался, блядь, маска все еще не снята. Сломалась сигарета. Стянул марлюшку, в нагрудный карман запихнул, она вся мокрая была. Засунул в рот вторую сигарету да не тем концом, фильтр поджог! Перевернул. Обжег губы. Выбросил в снег. Больше не было сигарет! У мужика пьяного ночного прохожего, ссущего под фонарем, попросил закурить. Мужик, невозмутимо продолжая мочиться, пошатываясь на ветру, нетрезвыми глазками изучал меня. Белый халат на мне, означал, что бить не буду.  Закончив  уринацию, долго шарил по карманом черного, пахнувшего плохо выделанной овчиной, тулупа, протянул красную пачку «Примы» и зашагал вразвалку прочь. Сам, курить, видно не хотел уже, или не мог. Я, наконец, усилиями воли (так ручонки тряслись!) вставил пахучую пахитоску туда, куда надо, и так,  как надо,  уронил зажигалку в сугроб, она  намокла….

Давно я не вспоминал об этом . Не надобно было. Пишу, вот и думаю, это ж надо такие нюансы в голове хранить? Или кто, там их у нас фиксирует? Помню хорошо, может  потому, что Эти Двое были Моими Первыми.

В скорости сообщать родственникам об их «сбежавших», «непослушных» детях стало моей прямой функциональной обязанностью. Специально нигде прописано не было, кто должен эти заниматься по долгу службы. Видимо, кроме меня, никто не горел особенным желанием «играть» вестника скорби. Старшая сестра, Римма, когда было можно, ставила мне лишние часы, и даже смены за это. По молчаливому согласию окружающих. Все безмолствовали, а  я работал. Со временем мое амплуа стало чем-то само собой разумеющимся. И я, уж третий раз извиняюсь за сегодняшний пост, все более совершенствовался. Нет, я не пристрастился,  даже радовался, когда в мое дежурство все деточки были живы, хоть и не здоровы. Коли  случалась катастрофа, то выглядело это так, или примерно так: «Гриш, твой выход»! У меня это получалось лучше, чем у других.

Я повидал разных людей в разном горе. Были те, кто не верил, и кричали: «Ты врешь!», были тихо уходящие в унылую безмолвную печаль. Некоторые хватали меня «за грудки», трясли и отрывали пуговицы на халате. Требовали, чтобы я сказал, что все неправда. Что есть надежда. Маску я уж не одевал более, ходил «на дело» с открытым забралом. Вскоре отпала надобность и в доспехах. Спали они с меня не сразу, конечно. Как с Форреста Гампа. Но я стал свободнее. Не знаю, может быть, коллеги мои и шептали что-нибудь за моей спиной, но в глаза никогда в некрофилии и некрофагии не обвиняли.

Обсуждая в виртуальном киноклубе «Ледяное сердце» никто, или почти никто,  из любезных моих читателей и зрителей,  не отметил особым вниманием эпизод, что показался мне краеугольным в этом кинопроизведении. Скажу больше, на семинаре в славной богатой Казани, где я демонстрировал этот фильм не так давно, большинство,  уж через полчаса после просмотра и вообще не помнили (или не поняли), что в этом эпизоде главный герой умерщвляет своего учителя музыки. Эвтаназирует. Потому, что любит. И не видит смысла продолжения страдания. Он о нем заботится, и прежде, и теперь.

Вот, ну не дай, бог, никому из нас столкнуться со страданиями наших близких. Но в постели, ночью,  умирают лишь святые. Сплюнем три раза через левое плечо и постучим по старинной табакерке из самшита, чтоб нам сдохнуть так же, хоть и не святым.

Кстати, шкатулочка эта на столе, возле ноута,  стоит не случайно. Она досталась мне от одной моей знакомой, с которой меня связывает нечто большее, чем любовь. Нас связывает…ну…догадались?…правильно! Я специально извлек  это произведение резного, по дереву,  искусства,  второй половины XIX века и поместил подле себя, чтоб восстановить в мельчайших подробностях события двухлетней давности и сообщить их вам, чтобы вы прочувствовали их так же, как я когда-то.

Она врач, сейчас уж,  бывший врач и бывший человек.  Она умерла. К сожалению. Умерла, потому, что устала. Ей – полтинник только исполнился. Двое детей. Двадцать и восемнадцать. Сын и дочь соответственно. Сын, Андрей, не учился, таксовал, довольно безуспешно. Дочка, Марина, еще в школе,  забеременела от учителя физкультуры. Муж уехал за кордон, да там и остался. Ни слуху, ни духу. Она сама промышляла бронхоскопией в медсанчасти какого-то разорившегося заводика. Жизнь была у нее не сахар. Дурочка-Маринка, в добавок,  принесла в подоле. Вот жили они, маялись. Нет, сама-то Лена (так звали покойную) старалась, как могла, то в военкомате кого-то подменит, то с долбанного огородика что-то продаст у магазина «Океан», морковки, там, свеколки. Худо-бедно, но изворачивалась. Постарела. Посмотришь, некоторые тетки в пятьдесят-то еще – дельфиночки! А эта, как-то сразу сдала, а красивая, между прочим, деваха была когда-то. Тут еще напасть: подхватила она как-то по весне, на сквознячке хронической  нужды, рачок. Видимо, под стрессом, сердешная, мыкалась по жизни. Очень эта опухоль вымахала приличная, и очень злокачественная, с арбуз. Уж после того  только, она к коллегам-онкологам и обратилась. Они ей, прямо, начистоту: фифти-фифти. На хорошее леченье надо много денег, а где их взять? Квартира, от завода однажды в незапамятные времена полученная,  была обменена на какую-то холобуду в привокзальном районе. На Гагарина. Типа барака. Нет, вход отдельный и две комнаты. Кухонька символическая. Но без канализации. Вода есть, но холодная. Андрюхину машину («Жигуленочек»-копейка) пока оставить решили – подтаксовка – какая-никакая наличка. На хлебушек.

Часто  встречал я ее на импровизированном рынке возле моего дома, кабачок даже купил однажды. Не нужен был мне этот кабачок, а купил. Переросший был фрукт, но взял из жалости к ней. Неудобно ей торговать было, но кабачку проданному так радовалась. Я потом выкинул его. Вдруг — исчезла. Нету Ленки, ни с кабачками, ни с шиповником сушеным.

Однажды вечерком, в пятницу, возвращались мы в приличном подпитии с Танюшкой из гостей. Хозяева наши имели приличный коттедж на окраине города. Таксисты туда ездить не любили. «Давай, — говорю, дойдем до «Дусьлыка» пешочком, там обычно тачки и частники тусуются. Нас с собакой проводили до стоянки, не те времена, чтобы в ночи пешком по улице шастать. Тем более пошатывало нас. Приходим к месту. Стоит один-единственный «жигуленочек» копеечный. Ну, я спьяну, Андрейку сразу не признал, да и маленького я его только видел. А он меня по телику знает. Передачу, я, одно время, там вел. Ну, матушка его милая, видимо, передачку-то посматривала, да родным детушкам выговаривала. «Вот, — вещала, — это знакомый мой, вместе в общественной жизни мединститута участвовали, очень, человек интересный и умный». Оттуда он меня,  через пьяную гримасу мою и признал.

— Вы, — спрашивает,- доктор Козаков, будете?

— Да, — отвечаю, — он самый и буду.

Получается, что не только каждая собака, но и таксисты-частники меня знают в городе. Это уже Танюша сказала, потом в теплой машине заснула сладко. Сначала мы ее на Воровскую улицу завезли в Соцгород, потом меня отвозить поехали.

Плохо владея языком, узнавши, кто мой водила, я стал расспрашивать про Леночку, его матушку. Он и рассказал мне, в каком она теперь ужасном состоянии, выписана домой умирать. Не помогли ни лекарства заморские, ни деньги, от квартиры вырученные, ни заботливые врачи доблестные. Папенька из Америки один раз полторы тонны долларов прислал и затих. Бывает так. Говорю же, устала она от жизни. Несколько раз, на машине своей Андрейка возил ее на парацентез, пока могла она. Он так и говорил, как пишется, «парацентез», а не «парацэнтэз». Врачи  говорят «парацэнтэз». Это такая процедура по выкачиванию воды из живота. Опухоль сдавливает сосуды, жидкость через них просачиваться в живот начинает, живот надувается, ни дышать, ни жить, нет никакой возможности. Кричит его мамка от боли денно-нощно. Убить себя просит! Наркотики участковый врач выписывает неохотно. Какая-то, видимо, сложная процедура бюрократическая,  с учетом наркосредств.  Баралгин не помогает. Да и как он поможет, если изнутри все распирает, вот-вот взорвется!

— Может вы, чем поможете? – вопрошает ночной водитель. А сам, чуть не плачет.

Тут в башке у меня, как бамкнет! Обида меня спьяну душить стала необыкновенная, просто, вот, сам дышать не могу, аж, трезветь удумал, от возмущения. Вспомнил, какая она в институте гордая и недоступная была, вспомнил, как у магазина она «хреновой» заправой торговала. В баночках. Ну не  должен человек так тяжко помирать, тем более врач. Когда в силе была, на первом в городе УЗИ работала, все крутились перед нею: «Леныванна погляди, Леныванна посмотри». А не нужна стала, подыхай, как хочешь! А водила снова «шар закатывает»:

— Я позвоню вам завтра, может, посмотрите ее? Она вас вспоминала…

Да че, думаю завтра? С бубном, я, что ли, шаманским бегать вокруг нее буду, с завываниями? Кричу Андрюхе:

— Поворачивай, поехали к вам!

Он, быстро сообразив, круто развернулся, тем более, в  складском районе в это время суток машин не было.

— Есть там у вас аптека дежурная?

Не знаю теперь, отважился бы я на визит к «прекрасной» даме, будучи трезвым, или нет, но в четверть часа парень домчал нас до привокзального гетто с двухэтажными домами, такого унылого вида, что по сравнению с ними, картина художника Саврасова «Грачи прилетели» — гимн оптимизму и радости жизни. Квартирка, где ютились ее обитатели, являла средоточие нищеты, декаданса и умирания, тщательно взболтанных, и лишь сверху посыпанных маковыми росинками былого достатка. Местами были вкрапления дивных предметов старой работы. Какие-то изящные вазочки прошлой жизни пылились в гэдээровском серванте со вздувшимся шпоном. Книги. Много книг. Картины  лениного папы. Он  художником был. Рано умер. Африканские статуэтки. Сырой воздух. Тяжелые пыльные портьеры. Запах мочи, тлена, дешевого стирального порошка и керосина. Почему керосина? При чем тут, вообще,  керосин? Но, на октаву выше, вмешивался в полифонию ароматов,  густой шлейф гангренозной отравы, отчего-то именуемой освежителем воздуха. Над штукатуркой стен и высоченного потолка будто потрудились гигантские чесоточные клещи. Сорокаваттные лампочки погружали окружающее в диффузную желтизну. Словно пространство заполнено плохим оливковым маслом. Орал в соседней комнате недобаюканный ребенок. С ним же, на руках, шаркая свирепыми тапками в виде тигриных головок,  вышла мать-одиночка Марина, толстая от углеводистой пищи, пастозная от неподвижности и с неухоженными пятками в придачу. Контрапункт. В противовес дочери, под стеклянным ночником в виде лилии, лежала на спине, скрюченная, как киевопечерская мощь, истощенная до предела Леночка. Не лежала даже, а металась в тянучем забытьи.

Те заформалиненные трупы, что с завидной регулярностью поставлялись на кафедру анатомии из дома престарелых,  и на которых мы когда-то постигали всю мудрость Создателя, выглядели гораздо здоровее, чем еще слегка живая мать сего семейства. Грязная ночная сорочка. Я запнулся о невынесенное судно. Моча, глиняного цвета, плеснулась и окропила пол, ненадежный и пружинящий, как батут. Я вступил в мочу. Под звон судна Леночка приоткрыла глаза. Это были вовсе не ее глаза. Они были мутные, неопределенного цвета, и не верилось, что они могли зреть. Даже зрачки были в тумане. Взгляд ее говорил: «Я устала от усталости». Узнав, через огромное усилие,  меня, назвав по имени, застонала, что-то произнесла невнятное. Взяла меня за руку. Марина за моей спиной, перевела: «Сделай, что нибудь». И уж потом, только, откинув влажную вонючую простыню, я обратил внимание на ее невероятных размеров живот, уже свалившийся на бок, как поверженный глобус. Ночная сорочка задралась поверх его. Через трещины растянутой, изъязвленной,  воспаленной, напряженной красной  кожи ручейками сочилась липкая желтая жидкость, душившая умирающую. У пупка, на самой вершине этого патологического шара,  красовалась сине-серая «голова Медузы-Горгоны» — сеть расширенных и вот-вот готовых лопнуть вен, с радиарно расходящимися змеями–лучами. Проходили в институте.  Но никогда прежде не видел.

Что же делать-то? Это за что ж такое страдание человеку? В наличии были какие-то таблетки, не имевшие никакого отношения к происходящему, выписанные жестокой участковой тварью.

— Поехали в аптеку! – разбудил я всех, прихватив справку, о том, что Лена – онкобольная.

В круглосуточной аптеке сонная провизорша, возмущенно зевая, осведомилась, чего нам надобно. Я сунул в аркоподобное окошечко замусоленную справку и умоляя, заголосил, пытаясь, по-возможности, быть убедительным:

— Девушка, милая, больная сама врач…она умирает…очень тяжело…что-нибудь обезболивающее и седативное…инъекционное.

И что-то еще там говорил. Много. Мне вторил Андрей. Но холодный робот за стеклянной стеной был неумолим. Закон! По рецептам! Сейчас вызову милицию!  Ее механическая рука с витилиго потянулась к аварийной кнопке. Так, не хватало только в обезъянник залететь. С нарками, шлюхами, бомжами и латиносами!

— О кей, — тогда произнес я примиренчески, но лазикс-то можно без рецепта?

Железная кукла недоверчиво зыркнув, подумала что-то, и, как только достаточное количество электронов попали в дырки ее микросхем, потащилась добывать лазикс, по дороге произнеся:

— А гипотиазид в таблетках вас не устроит?

— Нет, — стоял я на своем, — не устроит, она не мочится, как следует, и ее рвет.

Из глубин аптекарских трущоб прозвучало:

— Одной упаковки хватит?

— Нет, давайте три.

Она принесла, сколько просили, на ходу смекнув, что от такого количества мочегонного,  два малоадекватных ночных гостя вряд ли словят кайф. Обоссутся, в лучшем случае. Дура!

По дороге я позвонил в железнодорожную больницу, где в хирургии, дежурил мой однокашник Петя по фамилии Четверкин, известный на курсе двоечник. Он удивленно, аппетитно зевая, отказал мне в самой учтивой форме, ссылаясь на строгость формуляров, предложив злосчастный баралгин в инъекциях. Дался им этот баралгин! Нет, Петруша неплохой парень, просто, наверное, только что слез с медсестры.

Когда я набирал в большущий шприц лазикс, чтобы, хоть чуть-чуть «размочить» нашу страдалицу, я вспомнил, как  однажды, знакомый судмедэксперт, на  пирушке, со свойственным всем судмедэкспертам профцинизмом, поведал о каком-то медицинском преступлении. В чем там было дело, толком не помню, только помню, что врач-убийца «попался». «Вот, идиот, закончил он, — ввел бы струйно двенадцать кубов лазикса, и комар носу бы не подточил. Почти американская медикаментозная казнь». Почему двенадцать? А не пятнадцать?

Когда я откручивал головы всем ампулам, что приобрел, я не думал. Вернее, думал, но не о ленкиных стонах, постепенно переходящих в крик, не о том, что сейчас делают мои руки, ни о тех мучениях, что могут ожидать меня или близких мне людей, в будущем, ни о несчастном, не зацененном современниками Геворкяне,  а о комаре с незаточенным  клювом. Как в песне из «Белорусского вокзала» — «сомненья — прочь…»!

Вены у Лены были тонкие, ужасные, вертлявые, как мокрые дождевые черви. Пригодился опыт и детской хирургии и «скорой». Она даже не пискнула, пока я иглой нащупывал под пергаментной кожей скользкий тяж. Она давно уже привыкла к более жестоким испытаниям, превысив немыслимый порог боли. Комариный укус? Так. Черная густая кровь из вены тучкой просочилась внутрь шприца. Ждать некогда, а то ее темная кровь моментально свернется в игле. Сомнения прочь! Я ввел  все двенадцать кубов. Быстро. «С ветерком».

Она перестала дышать не на игле, как предполагалось, а минут пять спустя. Без конвульсий. Без жадного хватания последнего воздуха ртом. На подобающие ситуации судороги,  у нее уже не было сил, ребята! И времени тоже не было! Все очень прилично. Гипокалиемия. Сердце остановилось. Страдальчески-напряженная маска расправилась. Боль прошла. Лицо застыло. Ампулы и шприц были собраны, я не знал, куда их сунуть. Искал глазами какой-нибудь контейнер. Андрюша протянул мне какую-то деревянную шкатулочку, потемневшую от времени, я сложил вещдоки в нее, потом, в огромный карман «аляски». Дети, все поняв, всхлипывая, глядели на меня с усталой благодарностью. Я вызвал тачку. Слава богу, таксист был поблизости. Ждал не больше минуты.

смерть

Дома я бесконечно долго стоял под душем. А вечер начинался так славно. Я даже танцевал с завполиклиникой.

Недели две меня преследовал аромат освежителя воздуха. Противный. Малиново-цветочный. Вернее – любой запах превращался в освежитель. Казалось, что у всех из-под мышек пахнет малиной. Потом, ничего, прошло.

Опубликовать у себя:

Подпишись на обновления блога по email:

12 комментариев
  1. LavrIK:

    ах-ре-неть..
    гуманизм спасет мир — замучает досмерти

  2. Вероника Плеханова:

    То, что ты сделал — это действительно единственный выход. Но что сделают теперь с тобой? Я про систему. Не свалишь же все на художественный вымысел.

    Я время от времени думаю про эвтаназию. Понятно, что этой маской может прикрываться заказное убийство. Но в целом… Два фильма поразили меня -французский «Варвары», где мужчину с диагнозом рак провожают в др мир все его друзья, нанявшие медсестру с уколом снотворного. И он уходит спокойно, без боли. Заранее. С улыбкой благодарности ко всем, кто его так любит.

    Кстати, кто знает, если бы медики не лечили рак,
    может, умирающий по логике природы не испытывал бы таких невыносимых страданий. Может, страдания — это побочный эффект терапии…

    В «Малышке на миллион» неподвижную девушку-калеку, без ног, без языка, «убивает» Редфорд, потому что для нее тоже не было др выхода. Природа готова была бы дать ей вечный покой, но медики отчаянно боролись за ее страдания.

    Пожалуйста, не говорите про гумманизм — это пошло. Не давать человеку умереть — это гуманно? Держать его на таблетках, чтобы оттянуть уход и усилить боль — это гуманно? К собакам общество человечнее. Здесь даже вопросов никаких не возникает.

    Миссия палача кажется безнравственной? Конечно, если рубить по здоровому. А если по безнадежному, как по сухой ветке? Думаю, люди должны прийти к адекватному решению. Человеческая жизнь — высшая ценность. Так надо тогда и ценить, а не загонять человека в угол, как эту женщину, чтобы потом не шла речь о цене ее лечения. И цене ее унижения.

    Помните сцену из «Знакомтесь, Джо Блэк», когда Бред Пит утешает негритянку в больнице — «Скоро»? Ангельская сцена.

    Смерть — это личное дело каждого, но, видимо, нужен кто-то еще, чтобы была возможность «уйти с миром». Например индейцы разрешали безнадежно больным умереть от нападения врага, хотя суицид и не считался позором. Но смерть от врага была более естественной что ли…

    Подведу к одной мысли: природа давно дала бы человеку возможность уйти, если бы не отчаянное сопротивление медицины. Если жизнь продлевается гарантированно — ок, здорово. Но если принципиально — у безнадежных — тогда только на ангелов рассчитывать приходится. А на кого еще?

    • Olga:

      Вероника, в медицине (как и у «нас»), никогда нельзя дать гарантий. Плох тот врач (адвокат), который гарантирует 100% результат — врет. Случалось наблюдать, поэтому могу сказать, что пациент сам (не медицина) делает свой выбор — лечиться или нет…насильно никто не лечит…
      Когда паценту (в данном случае раковому) говорят — ситуация практически безнадежная, но можно попробовать прооперировать, потом длит.период восстановления, за ней химия-луче-терапия…а можно этого не делать…почему-то большинство выбирает операцию…потому что остается НАДЕЖДА. И дорогостоящие лекарства, на которые продаются квартиры и т.п. — это тоже выбор пациента и его НАДЕЖДА.
      Хотелось бы, конечно, чтобы люди, услышав почти безнадежный диагноз (повторюсь — никто никогда не скажет — безнадежно совсем), поступили бы как Дж.Николсон с М.Фриманом в «Пока не сыграл в ящик», однако в большинстве своем люди предпочитают тратить нажитое непосильным трудом на больницы и лекарства…и надежду…

      А вопрос эвтаназии, по моему мнению — исключительно решение близких людей. Непростое решение. Полтора года назад, когда у папы случился инсульт и кома, я наслушалась много историй про лежачих годами в коме без признаков (либо с отдаленными призанками) сознания, и за 10 бессонных ночей у постели много размышляла — а вдруг и он также?…Представить здорового, умного, энергичного, интересного человека в беспомощном состоянии, мучающего себя и родных…не знаю, смогла бы ли я…но принимать решение не понадобилось…ушел сам

  3. Виталий:

    увы, но для врача болезнь — способ существования…здоровые ему не интересны — в существующей медсистеме…способ существования окружающих таков, что болезни неизбежны…и пациенты — никуда не денутся…поэтому на первое место выходят личные и корпоративные интересы врачей…ничего личного, понятно — система, условия, ответственность, да и люди разные, но…

    • Вероника Плеханова:

      Виталий, я сегодня в очереди в банк стояла. Две женщины возраста Доры Моисеевны беседуют о медицине. У одной летом в разгар жары случился приступ — она встать не могла. Если кратко, то больная была согласна на все, но в контексте жары и смога, лучше, конечно, в отдельной палате. Ее готовили к операции по удалению желчного пузыря. Дети дали врачам за номер тысячу долларов. Готовили деньги за операцию. И тут женщина «очнулась» и потребовала показать ее ВСЕМ специалистам. Невропатолог поставил ей межреберную невралгию. А чуть не лишилась желчного пузыря за деньги. А вы говорите — ничего личного. Только личное!

      Кстати, на безнадежно больных тоже можно заработать — уход, наркотики… Женщина умирает с «арбузом» в животе, смотрит на мир сквозь пелену, а ей такой доктор-бог: «Извини, детка, ничего личного, просто бизнес». А сын-таксист думает: как заработать на дорогостоящее лечение?

      Современная медицина, перецитируя Фрейда, not for people. Бюрократизи или вымогательство. Я готова платить за лечение, но за честное лечение, без гипердиагностики и халтуры. Я боюсь сесть в крресло стоматолога, потому что стоматолог может запросто найти у меня несуществующий кариес — как я его проверю — и просверлить здоровый зуб.

      Эвтаназия не вызывает у меня нравственных мучений. Мучения вызывает неравенство: если есть деньги, у больного есть шанс, если нет — гуд бай, май лав, гудбай. Это чертовски несправедливо.

      Я наблюдаю, как Чулпан Хаматова борется за жизнь больных детей. Рожает своих и борется за чужих, собирает деньги на операции. Вопрос: почему Чулпан Хаматова должна этим заниматься, почему это не происходит само собой? Не в деньгах дело, на самом деле. Не в нравственности, если речь идет об эвтаназии. Речь о безответственности. Мало кто берет эту ответственность на себя. Вот док взял — щас его заклюют.

      В фильме «Легкое поведение» гл. героиню обвинили в том, что она убила своего безнадежно больному мужа. Ее судили, но не нашли улик. Через много лет она скажет своему новому молодому супругу: «Ты не любишь меня настолько сильно, чтобы иметь смелость убить, избавляя меня от боли».

  4. es:

    Неравенство было, есть и будет в этом мире.
    Нравственность медицины определяется качеством медиков, как людей, и качеством социума, в котором мы живем.
    А история доктора весьма жизненная.
    У меня есть чуть-чуть похожая. В 93-м году мне удалось достать для 80-ти летней бабушки обезболивающее в аптеке с черного хода за большую денежку и по-знакомсту. Бабушка лежала уже три месяца. Диагноз — рак.Я ухаживала за ней отходя только для того, чтобы как-то обеспечить жизнедеятельность моей семьи (двое маленьких детей). Скорая перестала приезжать по моему вызову. Обезболивающее, то что бабушке давали или кололи — не работало. Муки её были ужасны.
    Лекарство, которое мне удалось купить, вводила медсестра, приходящяя к нам ежевечерне для инъекций.
    Через 10 минут наши страдания закончились.

  5. LavrIK:

    «гуманизм спасет мир – замучает досмерти» эти мои слова есть стёб, кто не понял. как большинство считают что гуманность это самый верный и правильный выход и именно он держит нас человеками, я считаю что гуманность причина многих мучений(физических) в вопросе эфтаназии.

  6. Olga:

    Вчера вечером решила осуществить виртуальную защиту в случае обвинения в подобных случаях…вывод неутешительный. В нашей системе это однозначно простое (неквалифицированное) убийство; с наличием как смягчающего (совершение преступления по мотивам сострадания), так и отягчающего (совершение преступления с использованием…лекарственных и иных химико-фармакологических препаратов) обстоятельства (это учтется при назначении наказания). То есть, как ни бейся, скорее всего (процентов 80) колония, лет 5. Такие дела можно «вытащить» только с присяжными, но (опять же система…) — эта категория (простое, без отягчения, убийство) не подпадает в нашем кодексе под категорию дел, рассматриваемых присяжными. Вот так.
    Даже разозлилась вчера — б-дь, мать (помните описывала?), убивающая своего ребенка, по нашим законам, менее опасна для общества и заслуживает «привелигированного» к ней отношения (отдельный состав, гораздо более мягкий)..

    • Вероника Плеханова:

      В Швейцарии дают срок 5 лет только в случае, если эвтаназия совершена лицом, имеющим личный интерес в смерти больного (наследство итп). А вообще она там легализована: http://www.nashagazeta.ch/node/7154

  7. Н-да док.Вы меня все больше поражаете,если рассуждать из человеческих соображений,то ОН прав.Если подходить к этому вопросу из религиозных соображений,то тогда этот поступок расценивается,как убийство и попадает под категорию Греха,который несет совершивший его человек.А потом разве в праве мы судить,что он чувствует,после совершения поступка и это чувство останится с ним до конца его жизни.Бороться надо до последнего за жизнь.У меня есть знакомая семья,она врач он трактористом проработал в системе добычи нефти 20 лет.Теперь он инвалид ему удалили обе почки,она корит себя,что проглядела у собственного мужа болезнь,спохватились поздно.Через день он ездит на гемодиалез в другой город за 100 километров.Обратились к системе,а им Фигу такую красивую показали,но он все равно продолжает верить,что может быть кто-нибудь им поможет,но не эвтаназией есть еще маленькие дети которых надо поднимать.

  8. Светлана:

    Жуть, Гриша, жуть. Никому не дай бог стоять перед таким выбором. Откажешь — зло, согласишся-такой груз на плечи взвалишь.Меня мать о подобном просила, боялась сильных болей. Я отказалась, странно было бы согласиться на такое в 21 год. Закалывали баралгином с реланиумом, лучше чем омнопон обезбаливало. Да и до таких мучений не дошло. Боли были, но тихо как-то отошла. Два дня последних в коме была, в себя не приходила. И первая мысль, которая у меня возникла при «констатации» ее смерти » слава богу без помощи! А брат — дрянь, твердит, что я их всех убила, всех, за кем ухаживала. Мол тихо как-то все умерли. Мать, отец, бабка 85 лет. Так не было его, ни при одной смерти не было… Не лекарствами, мол ты ведь не дура.. а так, своим присутствием похоже. Ведьма одним словом. Блин до слез…вспомнила.
    Но все-же Гриша не надо поди писать об этом, интернет место проветренное..

Оставить комментарий

    Подписка
    Цитаты
    «Всевышний – это комедиант, чья публика боится смеяться».
    Генри Луис Менкен
    Реклама