Категория "Перемена местности"

«Двоюродный брат из деревни».

 

«Джеймс»…«Джеймс Браун». Похоже на название  бурбона? Или блокбастера про наркомафию?  Но это не виски, и не кино, а имя-отчество собаки моих московских друзей, Ники и Валерика.  Шоколадный лабрадор. Нос на полтона светлее, почти песочного цвета,  мокрый, студеный и сочный, как спелая виноградина без кожицы.  Глаза ангела.  Зато характер бесовской. Не пес — ветер! Чаще — переменных направлений. Неожиданно – порывистый.  Иногда шквалистый. Штормит безо всякого штормового предупреждения. Но, как и всякий домаший питомец, обласкан, любим и облизан своими хозяевами и почитаем, как самая-самая собака на свете.

Джеймс Браун

 

Я не был ему представлен прежде. Этому ехидному лабрадору. Немного волновался, как он воспримет мою экспансию. Я  бы мог остановиться в отеле. Также в столице  живут несколько дам, которым,  в молодости, я был приятен. Но чего можно ждать от бывших подружек (и от себя) теперь, когда отказ женщины  воспринимается с большим облегчением, чем согласие? К тому же Ника была настойчива, топала по телефону ножкой, и выказывала обиду, говоря, что я буду самый настоящей Schwein, коли не позволю её слежавшемуся в сундучке,  гостеприимству проявить себя, развернуться в полной мере.  Тем более, что я – не свин! И терпеть не могу гостиниц! Отечественных,  в особенности. В Москве, кроме того,  прописаны две довольно близкие родственницы, но они, если честно, натуральнейшие  ведьмы, и, всякий раз не прочь  вовлечь меня в свою инфернальную междоусобицу. Лучше, уж,  быть покусанным представителем Kina Familiaris, чем одноплеменными, племянницами, то есть. Кроме того, укусы собак заживают довольно быстро, человеческие – долго, оставляя после себя уродливые шрамы и келоидные рубцы. Всегда!

Читать далее…




ПОКАЯНИЕ В РИТМАХ ФОКСТРОТА.

 

Как там, у Антон Палыча? «В Аркадии давали «Корневильские колокола»! 

БилетВ июне же, седьмого,

В восемь пополудни,

«Давали»  Макса Раабе,

Но не в «Аркадии»,

А в «Крокус Сити Холле»,

Что в Москве, на МКАДе.

 

Давно я не был в стольном граде…

 

Да не было нужды.

Не посещал  культурных мест и заведений,

Уж много лет…

 

А тут – сам Макс, ну, Макс,

Что пародировал  нимфетку Бритни Спирс сначала.

Весь мир потом  лежал от смеха.

От Юты до Гонконга.

От слесарей путиловских заводов

До интригана, вроде  Берлускони.

 

«Woops!  I Did It Again»! – крутили комбайнёры в поле,

На «грюндигах» и  «айвах» допотопных,

Что помнили застой и перестройку,

Но все равно кассеты не «жевали».

 

Музцентры привозились до Потопа,

Из наградных поездок закордонных,

Куда крестьян свободно выпускали,

За показатель центнеров с гектара.

В отличие от нас, интеллигентов.

 

 

Доярки то ж, в полпятого утра,

Бурановских коров за сиськи дергали под Раабе.

Удои увеличивались вдвое.

И жирность молока при этом не страдала.

Вполне возможно, что строптивые бурёнки,

Возбужденные раабским трэшем,

Старух-односельчанок вдохновили

Второе место в Евровиденье занять.

 

Вокалом Раабе вовсе не гнушались  — ни  ФСБ,

Ни думские бояре, ни бывший мэр Лужков,

Теперь – опальный брит.

Ни сам ВВ, пока тащился вошью по Рублевке,

На службу в Кремль, под дивный тенор Макса.

(Тем более, ВВ – отлично балагурит по-немчурски).

Он – бывший spy, давненько, уж,  шпионить завязавший.

Без толмача беседует с Ангелой.

 

Колонии  же офисных планктонов

От Раабе «пёрлись» на работе.

Врачи-учителя нашли такое примененье песням Раабе:

В сезон коленопреклоненного труда

Вот на такусеньких участках дачных,  в три-пять соток,

Выращивали свеклу и турнепс,

Под «Cheak to cheak» и «Кein Schwein Ruft Mich An»!

 

 

И пропустить событие сего масштаба невозможно было.

Тем более, что Раабе  числю я в любимчиках своих.

 

Византийская сутолока центра,

Повергла меня в бегство с Комсомольской.

Низвергнут я в кишечник златоглавой –

Метро, что ест людские толпы.

Захвачен был  потоком  человечьим,

Которые живут, жуют, болеют,

Читают, чистят зубы, умирают,

Влюбляются, и в том же объяснившись,

Детишек зачинают  на ходу.

 

Они,  как полчища тупых эритроцитов,

В которых каждый мнит  себя свободною натурой,

Но,  тем не менее, подчинены  законам общим,

Столичного  насоса кровяного.

 

А этот, не похожий ни на что,

И  с детства въевшийся  в подкорку мозга –

Подземки смрад!

Дух  тысячи  людей, металла и резины,

И креозота шпал.

И каждый раз в  пропорциях различных.

 

А новые вагоны? И эр-кондишн на потолке вагонов.

С  вагонных потолков течет вода, куда захочет:

За шиворот, в межбюстье, на «Версаче»,

На лысину твою,

Пока ты едешь, капает,  тошнотно-монотонно.

Как популярная, когда-то казнь.

И лысина сдается.

Не от того ль у  публики столичной  в подземелье,

Приговоренных к смерти лица, депрессивны?

Зачем же обвинять правительство? Налоги?

Коррупцию?  И Путин тут при чем?

Во всем виновен кондиционер!

 

Но как же я попал на супер-шоу Раабе?

Провинциальный доктор-неудачник,

Которому до стольной сутки ехать,

А до Бураново –  рукой подать.

 

БейджЯ был аккредитован на концерте,

Как журналист, писавший  о  таланте Макса.

И часовой подкаст, вы помните, конечно,

Записан мною безупречно чисто.

И тысячи прослушиваний было? Было.

Вы сами мне писали в блог  комменты,

Исполненные искреннним признаньем.

 

Тут неожиданно, одна моя подружка,

Зовущаяся, как богиня – Ника,

Живущая в Москве, в глухом Крылатском,

Соседка  Тины Канделаки-твари,

Владелица журнала «Wanted»,  между прочим,

Блин!  Разместила у себя на сайте,

К­­­­­­онцертный баннер Раабе, очень стильный.

Со  ссылочкой  на  скромный мой подкаст.

 

Она известная в столице журналистка,

Плюс аферистка, плюс авантюристка,

Гораздая  знакомства разводить

С поп-идолами русского розлива.

 

В ее конклаве моложавый Саша Маршалл.

Они на ты. Как будто спали вместе.

Не спят! Ей, богу. Лишь невинно квасят.

 

На дружеской ноге (и только!) с Стасом Пьехой.

Последний любит    с Никою, пощелкать,

Меж пением под «фанеру»,   клювом,

О девках, деньгах, моде, порш-каенах,

Да горемычной жизни,

Наследника поющего семейства.

 

Из Крокус Сити Холла, позвонили,

Да электронной почтой сообщили,

Что скромные мои заслуги заценили,

Пожаловать к седьмому попросили.

И мы аккредитованные были,

И в ложе прессы нас определили.

 

О, Крокус Сити Холл!

Каким высоким слогом я б смог определить твоё величье?

Как Гоголем воспетый Рим, хотел бы,

Зачесть твои заслуги пред Искусством!

Ни ямбом, ни хореем и не хайку, не воспою, не хватит сил, таланту!

Я не Гомер, не Шиллер, не Петрарка!

Не Пушкин, не Некрасов и не Фет!

Прости же, Крокус, ограничусь — белым стихом,

С художественной ценностью плюгавой.

Плохой пародиею!  Скверною подделкой!

 

Я был в концертных залах за границей.

И дивный саунд услаждал мой слух медвежий.

На «Океане Эльзы» был в Ижевске.

На «Статус Кво» в Казани пребывал.

Провинциальный  воздух претит нежным звукам,

Здесь нет Карнеги Холлов, нет Большого,

В Москву, в Москву, в Москву – там только можно,

Со сцены услыхать, хотя б хай фай.

 

 

Ты — дивный вид, хай-течное строение,

Простор, стекло, металл – космический предел,

Гигантский зал на тысяч семь персон.

Какая публика! Устинова Татьяна,

Со мной сидела рядом, ослепляла,

Зеркальными смешинками пайеток,

Своих соседей серых, и в джинсу одетых,

Как призрак  Уитни Хьюстон.

 

Я ждал…когда начнется действо,

И СМС-ки рассылал знакомым,

Что, мол, сижу и счастлив беспредельно,

Порадуйтесь  моей слепой удаче.

А что в ответ, вы спросите, конечно?

«Ублюдок», «Гад», «Завидую», «Подонок»!

«Счастливчик»! «Сука»! «Ненавижу»!

«Пидор»!

 

Концерт начался несколько попозже,

Но не с немецкой стороны дул ветер опозданий,

Педанты немцы начали б во время,

Во время — зал был пуст наполовину…

 

Народ тянулся и тянулся из буфету,

Макс песню спел, вторую, начал третью,

Зал заполнялся, но не торопливо,

Не полностью.

Ведь пел не Стас Михайлов.

 

Народ тепло встречал Паласт Оркестр,

Рукоплесканьям не было конца,

Кричали: «Браво»! «Бис»! «Ништяк»!

И песню про свинью просили.

 

Но про свинью, которой не звонят,

Макс петь не стал, наверное — достало,

Зато пропел романс на русском славно

И объявил «Antrakt».

Концерт Макса Раабе В Москве.

 

Исторья с опозданием повторилась.

И вновь тянулись из буфета люди,

До середины

Следущего акта.

 

Макс был изящен, тонок не телесно,

Хотя телесно он и тонок и изящен,

А голос, словно пение Феникса,

Что песней возрождал былые времена:

Когда готовилась Европа к войнам,

Когда готовилися люди к смерти,

Но танцевали танго и фокстроты,

Чума  – ах, « Dream A Little Dream»!

 

После войны ужасной и кровавой,

Мы стали ненавидеть всех арийцев,

Был запрещен для постановок Вагнер,

Адольфа вдохновитель и пиит.

 

Однако Дитрих, как-то извинилась,

За немцев всех, за злодеянья «наци»,

Перед народом русским,

В покаяньи томном.

И высморкавшись в занавес изящно,

Она впервые спела по-немецки,

На языке,  который,  между прочим,

Весь мир терпеть не может до сих пор.

 

Я думаю, что Раабе, между делом,

Проделывает те же трюки,

И путешествуя по миру, развлекая,

Прощенья просит,

За проделки фрицев.

 

Со мною также в зале были немцы,

Что жаловались на прохладу Холла,

И слушали кумира миллионов,

И кутались в кофтенки, «Кальтен, кальтен»!

Кричали «Браво, Макс»!

Но по-немецки.

Подумал я, что так же в сорок первом,

В том самом месте, где я слушал Рабе,

Их дедушки стояли­ под Москвою,

И мерзли, шли в атаку, снова мерзли.

 

 

Но не сержусь я на народ германский,

Возможно – это и заслуга Макса,

Хочу я выучить  теперь немецкий,

Язык Раабе, Шиллера и Гёте.

«Их либе дих», а не «Ай лав » и «Ти ямо»

Влюбленной девочке шептать, грассируя лукаво.

 

«Ауффидерзейн» поют артисты на прощание.

Но наш народ не отпускает их со сцены,

Ревущий зал, цветы, браслеты даже,

Летят в Паласт Оркестр из зала Крокус Сити.

 

Но гаснет свет, и праздник убегает,

А Раабе завтра уезжает в Вену…

Спускаемся всем залом мы в метро…

Без четверти двенадцать…

Что ж мы видим?

 

На лицах москвичей, дотоле постных,

Вдруг появляются детали просветленья,

Они все вместе и в хорошем настроении,

Разъедутся по разным направленьям.

 

Ах, если б кто-нибудь из нашего начальства,

Покаяться взялся   за злодеянья,

Свершенные не пришлым татем, не Мамаем,

А Ильичом, Виссарионычем и Берьей!

Но не в чести у русских покаянья,

И потому Господь нас ненавидит…

Лица москвичей и гостей столицы в метро тем вечером, и, правда были светлы и невозмутимы. Как там у Паланика? «Безмятежны, как у коров в Индии».

(июнь 2012, Москва, Крылатское — Ижевск, Соловьевская дача).

Dr.Gregory (Крокус Сити Холл).




ГОРОД ОДУВАНЧИКОВ (горячий репортаж).

 

Кой, леший загнал этих япошек на нашу с Чайковским родину? Не знаю. Одним словом, «понаехали, тут»! Японцам показывали дом-музей великого композа, ракеты С-20, что выпускает машзавод. Какие еще есть достопримечательности на нашем, с Петром Ильичем, фаттерлянде? Больше, как будто, никаких. В первый день японцы шатались по городу с фотокамерами, пугая приветливыми улыбками и фотовспышками, угрюмых и неприветливых чебаков. «Чебак» — местное название сороги, и в честь этой мелкой рыбёшки воткинцы,  сами себя величают чебаками. В этом смысле, мы с Ильичом, тоже – чебаки.

Прогуливаясь по набережной городского пруда,  делегация страны восходящего солнца вдруг, как по команде застыла в полном охренении. Все одновременно. Ничто не могло сдвинуть их с места. Ни цунами, никакой прочий форс-мажор! Они увидели…одуванчики. Целые поля одуванчиков! Великолепные поля. То ли японцы, в отличие от нас, не избалованы одуванчиками, то ли мы, в отличие от японцев, ими избалованы, не знаю, но впились они своими узкими глазенками в одуванчиковое раздолье.  Если честно, я не помню такого количества одуванчиков в городе моего детства (и городе автора «Лебединого озера»).

Воткинские одуванчики

 

Программа визита была весьма насыщенной, но японцы стояли насмерть, как при Цусиме!

Наши им говорят: «Мол, обедать пора. Борщ остывает. Водочка согревается. Потом – встреча в мэрии, потом ….». А япошкам по фиг! Час стоят. Любуются. Второй пошел. Японцы – ни с места. Будто и не одуванчики это, а сакура какая-нибудь, затейливая, при луне. Еле утащили их в местный ресторан, откушать, что им,  буддистам-синтоистам, Христос послал…

Вечером того же дня, ихний джапановский старшой, обращается к нашим, что, мол, неплохо, было бы, те два дня, что осталось гостить в Воткинске, посвятить любованию цветами на городской набережной. Наши – в смятении! Говорю же у наших, все расписано заранее. Русский человек переключается с трудом. В голове нашего человека еще паяльником паяно из некондиции военного производства, у япошек же – микросхемы давно. Япо-онские!

— Какими-такими цветами вы, разлюбезные, сушиежки-роллогрызки, любоваться собираетесь?

— Да теми самыми, — серьезно, так отвечают, — что любовались сегодня.

— А как же посещение дворца творчества юных?  Хор кадетского корпуса, опять же, целый  месяц программу репетировал.

Японцы заладили свое: одуванчики – и все тут! Наши предлагают: на пароходе до Шарканского мысу прокатиться. Под Вику Цыганову! Шашлыки на берегу! С песнями, русскими хороводами! Санэпид специально под японцев берег от клещей обработал! Японцы требуют одуванчиков! Даже рассердились, хоть виду и не подали.  Мол, острова не отдаете, так дайте, хоть одуванчиками полюбоваться! И, сразу после ужина, всею толпою смотреть ломанулись, как одуванчики в солнечном закате свои золотые чашечки закрывают. Так и стояли, пока не стемнело.

Местным тоже интересно. Не одуванчики, конечно, а  японцы. Многие жители городка живьем японца никогда и не видели.  Японцы любуются одуванчиками. Чебаки любуются японцами, которые любуются одуванчиками. И у тех, и у других, умильные такие лица, и вовсе не суровые. Это я о местных. И я там был. И любовался чебаками, которые любовались японцами, которые любовались одуванчиками. Одуванчики же любовались своим отражением в черных японских глазах. Идиллия! Менты подъезжали, на них никто даже внимания не обратил. А менты что, видят — толпа. Человек сто-сто двадцать. Без ленточек, без лозунгов, не орут, ничего не требуют. Не утонул никто. Но на карандаш взяли.

Сегодня утром я пробежку совершить задумал, пока не жарко. Одел спортивные трусы и кроссовки и выбежал на пустую набережную. Рано. Воскресенье. Пять часов тридцать минут. Воткинцы спят. Плюс девятнадцать по Цельсию.

И увидел я, как армия херов в оранжевых жилетах  электрокосилками уничтожает гектары одуванчиковых полей. Причем быстро.  Спрашиваю с недоумением, у одного Хера: «Зачем вы это делаете»? «Приказ начальства» — Хер отвечает, и продолжает себе, рубить головы тысячам прелестных  цветов…

Чем будут любоваться японцы после завтрака? Они, кстати, складные стульчики себе приобрели…

Борец с одуванчиками




ГОД ВЕРБЛЮДА.

ГошаНа новогодние «ёлочки» меня приглашают из вежливости, а не из желания лицезреть, голослышать, или телообонять. И не потому, что я категорически против «ёлочек». Скорее – «ёлочки» против меня. «Ёлочки-заговорщицы»! Должно быть, стал я зануден и капризен, привередлив и требователен. Мишура раздражает. Да и пьяная псевдосплоченность, уж, не вводит в заблуждение. Местный общепит своими нехитрыми выкрутасами не способен, уж, сбить с толку мою многострадальную поджелудочную.

К ёлкам же, как деревьям, отношусь я мелодраматически, да с тех пор, когда малюсеньким своим детским носиком еще вдыхал хвойную надежду на чудо. Теперь чудеса творю сам. Кудесю! Кудесничаю. Как половозрелая особь в середине пути, понимаю, что еловый дух никак с чудом не повязан, но где-то там, в инфантильной глубинке, в душевной кладовочке, где куча всякого ненужного сентиментального хлама, с приближением сезона ёлок, откуда-то, как пахнёт, да не одорированной КНР-овской пластмасской, а легким, чуть ощутимым лесным душком. Нет, да и ёкнет что-то детское…чую, что-то случится… удивительное. Но это про ёлки, а не про «ёлочки». Разница очевидна.

Читать далее…




ЗАЧЕМ ПРИКИД НОРМАЛЬНЫМ ПАЦАНАМ?

«Я вернулся в свой город знакомый до слез» — это Мандельштам. Город – наш с Петром Ильичом фатерлянд. Слезы – не слезы, а тропические сентябрьские ливни, вместо более привычных звездопадов. Небольшой частный визит.

Я, уж, рассказывал вам о скверной своей привычке читать на улице всякую дребедень. Растяжки, рекламу, вывески, граффити.

Понимаю, что ничто не сравнится с пелевинской рекламой гандонов «Всё лучшее – на хуй», но мне все-таки, в результате навязчивого потребления всего того, чем испещрены дома, улицы и проулки моей, и композитора Чайковского, родины, удалось обнаружить один перл, изыск, так сказать, провинциального рекламного творчества. Так вот, клоны этого огромного баннера раскиданы по всему городку (россыпи перлов-перловая каша). Внимание! Равнение на монитор! Перлы должны попасть в анналы. Делюсь.

Вывеска магазина мужской одежды

 




Читайте…завидуйте…

Сей скромный пост посвящаю соратнику и коллеге,
Виталику Некрасову, лучшему из мне известных
психологов Октябрьского района, что стоит постовым
на перекрестке человеческих судеб, неся свой крест
безропотно и достойно.

Не-нет, да кто-нибудь испортит настроение! Под «испортит настроение» я имею в виду «удобрит почву (понятно чем) для печальных размышлений», «подсунет некачественную пищу ментосу». Привычка, конечно детская, читать надписи на заборах, ну, когда в младенчестве учишься «буквы складывать в слова»(Лоза). Идешь, бывало, с мамой за ручку и читаешь: «мо-ло-ко», «..ас-тро-ном». «Обжора» заменяется на «лупоглазого» (в прямом и переносном смыслах) звездочета, потому, что буква «Г» на магазинной неоновой вывеске сначала страдала нервным тиком, а потом и вовсе сдохла. Почти как у Ганса-Христиана Андерсена в сказке «Как буря перевесила вывески». В городе NN после ненастья вывески поменялись местами. Так надпись с детской кухни «переместилась» на университетский фасад и гласила: «Здесь дети приучаются к бутылочке». Да именно там и приучаются. И не только к бутылочке, а и ко много чему нехорошему!

"Гордись тем, что ты русский" Читать далее…




ИЗБЫТОЧНОСТЬ.

- Когда вы приедете к нам на Восток, то
человек, которого зовут – Палач, изрубит
 вам одно место мелкими ломтиками.
- О! Понимаю! Шарм Востока: рахат лукум
с цианистым калием.
(из фильма «Игра в четыре руки).

Рекламная растяжка

Вот такую нежную растяжечку я обнаружил сегодня на улице проживания. Шел-шел, поднял глаза мои голубые и увидел. Подумал: сколько это еще будет продолжаться? Как же бороться с этой азиатчиной?  Со златом-серебром, со всем блестящим и избыточным. Надо бы с этим сражаться  на государственном уровне, а мы деток малых на бесвкусицу подсаживаем. Нет, понятно, что скифы.  Но не пора ли эволюционировать до уровня скандинавского аскетизма? Без бархатных штор с золотыми кистями, без хрусталя и всего того китча, что больше напоминает похороны богатого набоба, нежели заурядный быт среднестатического росийского гражданина. Парадоксально! Весь мир, я имею ввиду – цивилизованный, идет по пути дорогого минимализма. А нам все еще нужны брильянты, коттеджи с колоннами, норковые шубы и лимузины. Мечта домохозяек! И вот глядишь, вроде приличный человек, и обходителен и воспитан, и Дину Рубину читает и  Гаса Ван Сента знает, ан-нет – в самый неп-подходящий момент, да и вылезет наружу из него экая скифятина, что поверишь продажным историкам и генетикам, монотонно твердящим, что монгольских кровей в нас гораздо больше, нежели варяжских.

Например, одна моя старая знакомая, руководящий работник,  в свои сорок пять боится компьютера, как ядерного реактора, но, чувствует, что необходимость знакомства с виртуальным миром назрела. Как Ильич говаривал: «Промедление смерти подобно»!

Обращается ко мне за помощью, де-не можешь ли поднатаскать красивую, но не глупую женщину в этом направлении. Отчего же не могу? Могу. Договорились. Сказал, какую модель ноута взять. Особа эстетствующая, подобрали гаджет дизайнерский, дамский. Поехала она в магазин со своим водителем покупать эту машинку,  после покупки намереваясь ко мне зарулить. За пять минут до назначенного времени звонит  и, извиняясь, жалостливо  в трубку бормочет. О чем? А вот о чем. Оказалось, что  в местном молле  нечистая сила занесла ее поглядеть на пушнину , да и оставила она там свои денежки (75 тыс.). В шубном отделе. Не компьютерном.

— Для чего, тебе, Наталья, — спрашиваю, — норковая шуба? Тем более, что у тебя уже парочка есть. Недельку норковую хочешь? Неужто нельзя купить приличный пуховичок датский, на гаге,  и шастать в нем сквозь уральскую тьма-пургу?

— Ты не понимаешь, Григорий, —  слезливо защищается она, — я че-ек, властью наделенный, и шуба для меня –  дресс-код, подчиненные больше уважать будут. Люблю я шубки. И процитировала фразу из какого-то дамского-дамского романа: «И счастье свернулось на ее груди теплым пушистым котенком. Тьфу! Хадость какая!

Может, она просто прогресса сторонится? Как прабабушка моя, Евгения Гурьевна. Не разрешала уже купленный холодильник включать – боялась, что угол дома промерзнет, или в 192…-каком-то году электромонтеры, производя телефонизацию Ижевска,  попросились вилку с проводами на крышу ее дома установить. Не пустила. Аргументировала тем, что люди по проводам разговаривать будут и не дадут ей ночью забыться сном. Но Гурьевна женщина была неграмотная, только расписываться умела. Получается так, что уж много лет, Наташа не может войти в Интернет, ни в шубе, ни без оной.

Ладно, шубы. Бьюсь уж много лет с племянницей, девушкой милой и приятной во всех отношениях. Утверждаю, что шмотки и брильянты (да, простит меня, покойная Мерилин) вовсе не являются лучшими друзьями девушек.

— Откуда ты знаешь? –  задирается Соня.

— Здрасьте, — выдыхаю форсированно, — а я, по-твоему не мужик? Мне ли не знать, что больше всего пацанов в девчонках заводит? Ну, да, мне уже за пятьдесят. Никогда ни дамские тряпочки, ни стекляшки на меня впечатление не производили. И все мужики такие! Это вы, красавицы, друг перед дружкой выпендриваетесь. Гомосексуальная конкуренция!

Рассказал   ей как-то историю. Было это в конце 80-х. Был я на первичной специализации по сексологии в Казани. В группе врачей-курсантов, только я один был русский. Все остальные ребята были сынами Средней Азии и Казахстана. Очень мы с ними сроднились. Хорошие оказались мужики-урологи: киргизы, казахи, таджики, узбеки, туркмены. Были они гораздо богаче меня, русского доктора, что из глубины уральских руд. Пиджаки носили итальянские, джинсы американские. Это в эпоху-то тотального дефицита. Колбаса и водка тогда распределялись по талончикам. А эти?  Ели плов с утра до вечера, зеленым чаем с кристаллическим сахаром запивали. Особенно я подружился с туркменом. Даже помню, как имя его – Нуралы Дурдыевич Дурдыев. Здоровенный такой мужик, под метр девяносто и толстый, килограмм сто тридцать. Причем, парень с абсолютно европейской ментальностью. Очень интеллигентный, начитанный, лично знаком был с Чингизом Айтматовым, часто цитировал суфистов.  Очень приятно мы с ним проводили время, уверяю, не в тиши казанских академических библиотек, а напротив. Все, что узнавали на теоретических семинарах по сексологии тут же поверяли практикой  — в подружках-врачихах недостатка не было. Аморальный мы вели с Нуралы образ жизни, но никаких этно-культуральных конфликтов и барьеров не образовывалось меж нами. Когда же пришло время расставаться, дружище Дурдыев тихонечко спросил у меня о моих связях в торговом мире Удмуртии. Ну, — отвечаю, есть у меня знакомые продавщицы, а тебе-то для чего?

Он и говорит:

— Панбархат-м интирисуюсь…

— Каким панбархатом?

— Синим или галубым.

— Зачем он тебе, Нуралы, на портянки, что ли? – хихикнул. Я очень приближенно в ту пору представлял,  что такое панбархат. Видимо, какой-то крутой бархат, раз «пан».

— Не мне, — восточно мягко-витиевато с легким акцентом, смущаясь,  кокетливо закатив миндалевидные глазки, произнес сын Азии, — туркменские женщины очинь любят синий панбархат, а еще лучши – парчу с золотыми нитями…

— Да ведь у вас там жарища, они ж упреют, бедняжки… У нас в Сарапуле хороший электроинструмент делают. Дрели, пилы циркулярные, хочешь пришлю?

— Я просто спросил, можешь ты мне сделать панбархат или нет? Моя благодарность будет бесконечна.

Выяснилось, что панбархату требуется тюка два-три. Поди, где же взять? По приезде домой  рассказал соседке, директору салона для новобрачных,  о просьбе моего нового приятеля. Она этому чрезвычайно обрадовалась. Дело в том, что ткань,  которой так жажадал Нуралы, уже целый год пылится на складе салона. У брачующихся, особенно по-любви, временно отек мозга наступает. Критика снижается. Но эта иранская материйка даже им, невестам и женихам, видимо, казалась непотребно дикою. Купил я оптом на все командировочные два тюка этого панбархата. Эх, видели бы вы его: по ярко-флуоресцентно-голубому полю золотые цветы нитями блестящими вышиты. Послал почтой этот груз Дурдыеву и подумал, счастливый Нуралы, все девчонки Ташауза – его!

Панбархат! Парча! Восток! Дело тонкое. Это не ткань — это кофе с бриллиантовой пылью! Шелковая удавочка из-за угла в эмирском дворце.

Получил он по почте это сокровище. Уж так благодарил, так самоцветами рассыпался в нежнейших выражениях. Кураги прислал — мешок. Грецких орехов — мешок. И отборного черносливу-у-у. Хочешь, так ешь, хочешь компот вари. Тогда еще компот из сухофруктов был визитной карточкой (брэндом) советского общепита. Помните? В мутноватой жидкости цвета мочи желтушного больного плавали разлагающиеся останки замученных  слив, абрикосов и яблок. Что-то вроде склизкой паутины. В этом мерзком вареве лучше всего сохранялись  черные от горя груши. Морщинистые, как благообразные азиатские аксакалы, мочившие басмачей еще с покойным Семён Михалычем Буденым. А если крахмалу в этот компот добавить, да рису вареного конгломератом кинуть,  получался «суп фруктовый». С запахом и вкусом веника. Этим кулинарным эксклюзивом нас потчевали в теплое время года в студенческой столовой мединститута. Ели. Куда деваться?

Шубы…вспоминается мне по этому поводу Ванда Захер-Мазох, что чрезвычайно обожала брильянты и шубы. Шубы дорогие одевала на голое тело, увешивалась вся каменьями, и хлестала плеткою своего непутевого мужа. Чем чрезвычайно его возбуждала. А парень-то он был с весьма своеобразными сексуальными повадками. Визжа от ударов хлыста, в оргастическом исступлении он называл свою благоверную «Венерой в мехах». Вроде игры в медсестру.

Любовь ко всему яркому, блестящему и непропорциональному ситуации — это признак чего? Правильно — азиатчины. Но откуда эта азиатчина в нас, русских людях берется?

И всегда ли была она? И была ли умеренность?

Татьяна Никитична ТолстаяВ этнографических музеях мы видим убранства народной избы. Никакой бесвкусицы. Все очень умеренно. Дерево. Печка. Половики чистые на досчатом полу. Недавно был я также на выставке удмуртского национального костюма. Аскетичная скромность и функциональность. Красиво и уместно. Почему же современные женщины носят такую безобразную одежду? Писательница Толстая предлагает дам, что в люрексе-шмурексе, на солнечном свету слепят прохожих и водителей, создавая дискомфорт для зрения и опасность на проезжей части, арестовывать. Нет серьезно, отводить, так, в стороночку и изолировать. Пока не переоденутся. А чего они издеваюся над нашими  эстетическими экспектациями? Моими и Татьяны Никитичны?

А может этот захват наших девушек восточными шмотками — первые признаки новой экспансии татаро-монголов? Когда-то же началась мировая экспансия американской культуры (или ее отсутствия?) с джинсов? Но, согласитесь, джинсы — это функционально, удобно и демократично. А шубы и брюлики — вызывающе и совершенно несоответствует богатству русской души. Чего русским прикрывать? Духовность?

Вот милая моя знакомая Танюшка, дама за сорок, полутатарка. Комплекция… Рубенсу такие нравились. Джаз со мной слушать ходит, европеизированная, одним словом. Но от кофточек блестящих я уж лет двадцать, как отучаю ее. Она, видит бог, старается. Изо всех сил. Но как только моя бдительность падает, глядь,  опять в гардеробе ея появляется шмоточка в нитку серебряну, да со стразами. С принтами, павлинами, да леопардами. Тряпочки эти напоминают мне ковры плюшевые, коими раньше народ наш украшал жилища свои. Олень,там, какой-нибудь изображен, в дикой, непомерно густой чаще. Или русалочка рыжая, опершись на ручку пухленьку, возле камышей на берегу возле водоема отдыхает от трудов праведных. Другой рукой титечки белы прикрывает. Стыдливая  тварь. Или лебеди в пруду, а поодаль, на холмике, замок средневековый под месяцем. Стильно! Особенно когда это, с позволения сказать, произведение искусства, возле панцирной кроватки на стене висит. Чтобы телом своим возбужденным,  в любовном порыве,  обоев не пачкать. А русалке-то что? Русалка, она все стерпит.

И вот затеяла тут как-то моя собутыльница евроремонт. ИКЕА, шпалеры финские, без блесточков, дерево — сосна шведская. Встала, как говорится, на путь исправления. Дизайнерша из Екатеринбурга ей там все стилизовала и гармонизировала. И приглашен я был на презентацию, новоселье, то есть. Хорошо! Все очень мило, неброско и экологично.

Ни голубого, ни серебряного, ни золотого. И зашел я в ванную руки омыть перед ужином. На первое подавали суп из семги с морепродуктами, вареный на свежевыжатом апельсиновом соке. Европа! Не зря, значит, я долбил ее четверть века. Можно-таки обнаружить в полурусском человеке тень викингов. Фиг вам! Хрена лысого!  Ванная комната была изуродована плиткой ярко малахитового цвета с золотыми разводами и причудливым восточным орнаментом. На этом злокачественном фоне довольно странно смотрелись дорогие хайтековские  сантехнические изделия из Дании. Цвета теплого хаки с молоком.

Нет-нет, ребята! Отправляйте своих отпрысков учиться на родину наших пра-прапредков. Да не в Улан-Батор, а в Осло, Тромсё, Рейкьявик, Хельсинки. Образование там бесплатное. Пусть нахватаются там западных «вкусностей», привезут сюда. Богатство должно быть, как в той же Норвегии, беспонтовым, сплошным, неслоистым, однородным и культурным.

Вот я в одном маленьком северном норвежском городке сфотографировал домик, на берегу фьорда. В нем живет богатый варяг. Мой коллега, между прочим. Ни колонн золоченых, ни гирлянд. Но чувствуется, поработал на него дизайнер дорогой. Как он приют викинга вписал в прибрежные камешки! Любо!

Фото дома в г.Свольвер

Выйти на  балкончик этого дома спохмела утром. Потянуться и пёрнуть погромче на всю округу! И эхо в скалах ответит: фр-фр-фр-фр….И чтоб на это шумное газоизвлечение из недр  тела,  обеспокоенная касатка-кит-убийца  нервно плесканулась в прозрачных водах фьорда.

Жизнь удалась!




    Подписка
    Цитаты
    «То не беда, если за рубль дают полрубля; а то будет беда, когда за рубль станут давать в морду».
    М.Е. Салтыков-Щедрин
    Реклама