Категория "Человек человеку – волк?"

ТЕЛЕФОННОЕ ВЕТО.

 

Утро.

1. Просыпаемся и посылаем дилера Морфушу куда подальше! Пусть толкает дурь утомленному люду в иных часовых поясах!

2. Стряхнем с подушки вконец обнаглевшего кота. Нашел моду спать, как пузырь для льда, на хозяйской лысине! Проснешься, бывает, с его сомнительной свежести лапой во рту: лежишь-гадаешь — передняя-задняя? Этому отродью тоже ведь что-то снится и во сне оно выпускает когти. От них слегка саднит язык. Во сне на это приходится закрывать глаза, и  не ровен час —  в твоей пасти окажется что-похуже. Например,  полосатый хвост, свернутый «улиточкой».  Хвост может перекрыть кислород … «и примешь ты смерть от кота своего». На что этот рыжий  вообще надеется? Кто будет его кормить? Сначала, конечно,  обглодает  меня, отсрочив на какое-то время свой позорный конец.

3. Далее — «потягушечки»! Так моя Арина Родионовна называла приведение дряблых мышц в полную боеготовность. Каждый день — битва за невыбывание из эволюционного процесса.

Резинка от трусов, намотанная на лучшем друге мужчин, выглядит авангардистски. Сам друг с намотанной резинкой выглядит вполне самодостаточным: типа он тоже от Кельвина Кляйна.

Так было в досмартфонную эру. А нынче?

Читать далее…




ЭРА ПРОСВЕЩЕНИЯ.

 

 

Статья написана для ижевского журнала «Город».

 

Светлой памяти Ильгиза Давлятшина…

 

По окончании института  молодые врачи дают клятву. Гиппократ к ней не имеет ни малейшего отношения, ибо всегда чужд был пафоса и увлечен одной лишь медициной. Его подставили! Воспользовались именем и заслугами. Клятва эта — сущее  проклятие, обрекающее  на круглосуточное и пожизненное рабство.

Людям удобно рождаться, болеть и умирать,  когда  заблагорассудится. Вне расписания. Нет бы, как на вокзале: час прибытия — час убытия. Врач и после работы обязан пахать, уменьшая аппетиты естественного отбора.  Отсутствие хворых на горизонте — не повод для расслабухи. Это время санитарного  просвещения (пока) здорового люда.

В годы младые,  советские,  я призывал самый читающий народ мира мыть руки после сортира. Заклинал от дурных инфекций, передающихся половым путем. Слово «презерватив» не гремело тогда с высоких трибун.  Кремлевским аксакалам оно было не по зубам. Секс был без надобности пожилым джентльменам от власти. Призрак виагры ничтоже бледно маячил в лабораториях, как призрак коммунизма в СССР. Руководители страны любили балет,  заменявший им стриптиз. При виде молоденьких прим они  оживали в ложах Большого, розовели, покрывались испариной. Пытались от немощи скрипеть зубами, но со вставными челюстями получалось стариковское шамканье. ДедЫ распространяли вкруг себя дух агонии и не заразное розовое пуританство.

Адюльтер считался буржуазным пережитком. Мужеложество каралось по канонам военного времени. Пели и декламировали о кристально чистой любви,  лебединой верности, собачьей преданности, с обязательным  выносом  на суд общественности мусора из избы.  СССР слыл не столько империей зла, сколько — колыбелью злокачественной платоники. Чернь подпольно практиковала  секс в  стиле «нуар». Семиклассницы беременели. Венерологи жировали. Нация как-то плодилась, но по ходу  возникали вопросы. Ни спецлитературы, ни  просветительских про-эктов в те приснопамятные лета просто не было.  Космонавтов и нобелевских лауреатов в державе обитало больше, чем сексологов. Я стал одним из них. Сексологом, не космонавтом.

Читать далее…




DIE MORGENROTE.

 

Утром  я проснулся в морге. С тяжеленного похмела.  Представляете? Похмелье вне дома вообразить не сложно. Но одно  дело —  сереньким утречком с перепою очухаться в объятьях обоссанной бляди. Да в  постельке сомнительной свежести. Да с саднением в неаккуратно попользованных спьяну гениталиях, и пустотою душевной. Это мы проходили. Не так ли? Но встреча рассвета в морге — это нечто! Разумеется, если вы в нем как-то оказались, то лучше проснуться, чем не проснуться вовсе. А коли, проснулись, то потрудитесь выяснить, каким ветром вас пригнало,  и по какой кривой, да что вас  припечатало к старому кожаному дивану доцентской. Большинство попавших в это заведение не просыпаются. Так что считайте,  вам повезло. После, уж,  озаботьтесь вопросом, как вы дошли до такой жизни?

Читать далее…




ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ АНТИ-ЕВЫ.

 

I.

Третьего дня гуляли три дня по буфету. Институтский друган и собутыльник, Серега, выдавал дочку замуж. Давно я не был зван на свадьбы. По возрасту. Сверстники женятся, и повторно, и в-третьих, и в-четвертых, и уже без маскарада, и на юных девах. Потому похороны случаются чаще. Похороны — тусовка, конечно, не та, все чему-то удивлены и чем-то напуганы. Зато на кладбище можно объять всех и сразу.

За месяц до события «невеста» позвонила и пригласила на церемонию и праздничный ужин.

— Сколько ж тебе годков, Ксюшечка? — спрашиваю.

— Двадцать три, — молвит.

— Не против ли природы в столь свежем возрасте закатывать себя в асфальт тепленький? Может, погуляем еще, девочка? Годочков до тридцати, а в тридцать пять ребеночка родить можно, а?

— Вы, уж, дядя Гриша, за всех нас погуляйте, с вас станется, а мы традиционно прозябать станем, влача свой семейный жребий, не взыщите.

Ну, понятно, девочка умненькая, медакадемию в этом году закончила. Будет врачом лучевой диагностики. Красавица-раскрасавица!

— Ксюшечка, детка, ты ж мне, как родная. На руки, бывало, тебя малютку, возьму, ты сразу пукать начинаешь; пропукавшись, глазищами в меня вопьешься, слюнки пустишь, да как загулишь! За бороденку меня, мохнорылого, ручкой схватишь, да так оттаскаешь, не ребенок — ноотропил! В тебе, если, сомнение какое насчет замужества имеется — милости прошу. Это по моей части. Я, известно – циничный подонок, но группа поддержки из меня – хоть куда. Сколько я юношей с душой растопыренной и дев, сердцем замороченных, уговорил от преждевременной окольцовки, не счесть. Некоторых за пять минут до венчания! Говорили, что, мол, вспять невозможно, что, уж, гости в сборе, и студень сварен. И, представь себе, до сих пор благодарны, поздравления шлют. А недавно, один такой, что как порядочный человек обязан был жениться, но вовремя мною наставленный, прислал из Австралии полпуда копченой кенгурятины.

— Что ж вы, дядюшка, против супружества законного так настроены? Что в нем дурного, непотребного? Антропосы женятся, антропосихи замуж выходят, только вы бобылем неприкаянным маячите. Даже обидно за вас.

— Я, кистеперочка, стольких друзей-приятельниц, павших смертью храбрых на поле брани семейной, оплакал… Видишь ли, взаимно поднадоевшие супруги выделяют вовне такую гадость, в сравнении с которой боевые отравляющие вещества времен первой мировой — средства от запотевания подмышек. И не сразу сей ядовитый флюид действует. Через несколько лет. Исподволь. Отравляет, причем, обоих. Смотришь: до официального брака, были люди самобытнейшие, яркие индивидуальности, гордые и интересные. Только начнут жить вместе – где они? Куда все подевалося? Не-ту-ти. По отдельности шагу сделать не могут. Решения самостоятельного не примут. Вот, ей-ей, ягодицы разлученные – правая и левая. Одна без другой смешны и нелепы, почти бессмысленны, а сложишь вместе – все равно – жопа!

— Будет вам, дядюшка, юродствовать, да смешить меня. Вы приходите, да порадуйтесь со всеми.

— Ладно, — говорю, — непременно буду, погляжу, на ваш старт-апичек…

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (окончание).

 

Х. Звонки-звоночки…

Тащились  лета и летели  зимы. Ирочка не подавала признаков жизни. Не выделяла никаких продуктов жизнедеятельности: звонков, писем, визитов, сплетен. Ни гу-гу! А тут, надо же! Небесный диспетчер столкнул нас в елисеевском гастрономе, в центре  Стольной! Да так, что искры посыпались. Прильнув друг к дружке, мы православно похристосовались. Пожара и взрыва наше столкновение не вызвало. Увлажненное  натугой Ирино тело загасило жар встречи. Она перла, как военно-транспортный ИЛ-476,  на борту целую кипу пакетов, кульков и авосечек с занятным провиантом. Милитаристичность ее вида особенно подчеркивал унитазный стульчак из золотистой пластмассы, лихо надетый на шею. У нас такого не продавали. Крышка стульчака была откинута назад, и при ходьбе колотила Иру по спине, что-то вроде елизаветинского воротника. Появись она в таком виде в провинциальном молле, люди б поворачивали головы и улыбались. Москвичам и гостям столицы, казалось, не было никакого дела до пышнотелой матроны, собравшей на себя, как репей, кучу всякой-всячины из окрестных торговых точек. Москва видала и не такое. Мотивы же ирочкиного визита были самые теплые. Приехала в столицу на неделю подкормить с рук своих близнюг. В отличие от ИЛа я был  МИГом на тушинском авиашоу. С «триколором» из задницы. Не  нужны мне были свежие устрицы, ни склизкие стерляди, ни самонагревающийся стульчак. Мил  был сам архаический дух «Елисеевского», что не выветривается столетьями.  Вдохнешь копчено-кофейных ароматов пожилого гастронома, и на душе так молодо делается, так чисто.

Близняшки, в отличие от  мамуси-двоечницы, на «хорошо» и «отлично» перемалывали зубами гранит стомат-науки в третьем «меде». Нарушили, стало быть, семейную традицию. Не пошли по пращуровым стопам в прозекторию. Чистоплюи! Хотя… сложно сказать, что чище: пасть ли среднестатистического матерщинника, останки ли блаженного «подснежника», невинно вытаявшего на лесной проталинке к восьмому марта, на радость вдове,  заимевшей уже нового воздыхателя.

Ирина взяла с меня  слово джентльмена, что, вернувшись от печенегов, мы всенепременно увидимся. Слово я дал. Хотя  уверенности в том, что, подписав протокол о намерениях, мы утолим ностальгическую жажду общения, не было. Ностальгия – вообще не мой конёк. Блаженны, что  выпимши, рыдают под «Битлов»,  «Квинов», иль «Цеппелинов»  и, вынырнув из плошки с холодцом, с надеждой вопрошают: «Помнишь, товарищ»?…. Прошлое вообще представляется мне схожим с кассой взаимопомощи, куда бегут, от довольно спертого воздуха сегодняшнего прозябания, чтоб перехватить глоточек-другой воздуха молодости, с не меньшим содержанием углекислоты.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

VIII. «Memento mori».

Не стань кенский погост заурядным кладбищем, вполне  мог бы реализоваться, как великолепный шоумен и рассказчик, почище Опры и Радзинского. Усади  в ампирное кресло, обряди в тигровый пиджачок от Армани, направь в искреннее лицо его, софиты, оставь с публикой наедине. Часок-другой — все рейтинги б зашкаливали! Зритель не желал бы ничего иного. Вынь, да положь,   ежедневное  «From the Ken’s with love» — «Каждый вечер после работы»,  на «Культуре». Прочие, даже очень либеральные каналы сиротски засохли бы от зависти и безрекламья. Эти прямые эфиры могли б иметь огромное культурно-воспитательное значение. Особенно для тех, чья жизнь – прозябание, со вкусом, цветом и запахом  ливерной колбасы (последним утверждением я вовсе не хочу обидеть всех фанатов, юзеров, и абьюзеров этого сорта колбасы).

Погост привел бы всех нас к истинному пониманию древнейшей мудрости «мементо мори». Мы стали бы добрее, мягче, душевней, где-то… сентиментальнее. Дикие гонки  за золотым тельцом заменили бы  променадом. Да-да, Он приучил бы нас жить, творить, отдаваться любимым и зарабатывать презренный аурум с чувством собственного достоинства. Не как прежде – сломя башку, выпучив глаза, и проламывая, на бегу, черепа ближних.

Много жизнеутверждающих историй и леденящих нутрецо баек мог  рассказать бы кенский погост, ибо ведает обо  всем, что творится в его пределах. Знает всех обитателей, и живых, и не очень. Погост — кладезь знаний! Погост — энциклопедия жизни! Каждая могилка — отдельный файл. Пусть сверху, на надгробье, накарябаны пошлые банальности: фамилия-имя-отчество, родился-помер, звезда-крест-полумесяц-могендавид, скорбят те-то и те-то. Погост  не поверхностен, погост проникает  в суть.

Это блудница-душа, что кидает тело, ветрена, несерьезна, базалаберна, как подросток. Заигрывает с богом,  входит в новое тело,  и никак не повзрослеет.  Отвергнутой  плоти только и остается — жалобно просить  погост о ПМЖ, дабы сокрыть позор тлена. Взамен погост требует правды, правды, и ничего, кроме правды. Переговоры с погостом — момент наивысшего откровения. Вы не можете обвинить его в шантаже, интриганстве, мелочности интересов и желтизне суждений. Погост играет по-крупному, он нейтрален и беспристрастен, для упокоившегося — это последний шанс. Так что, все по-честному. Смерть — величайшее из унижений, уготовленное  на жизненном пути. Погост, поглощая, возвышает. Делает гордыми и недосягаемыми.

Читать далее…




ИЗ НЕКРОПОЛЯ — С ЛЮБОВЬЮ! (продолжение).

 

VII. Без названия.

Отношения Ирочки с мединститутом складывались непросто. Романом  их назвать, язык не поворачивается,  ибо «роман» намекает  хоть на какую-то романтику. Не было с ее стороны никакого влечения к знаниям. Даже платонического. Не-бы-ло! Занятия и лекции посещала с надменной холодностью. Скорее, это был секс по принуждению. Что-то типа супружеских обязанностей на двадцать шестом году совместного прозябания.  В конце  обучения, вместо  апофеотической разрядки расставания с постылым возлюбленным, Ирка  сымитировала клиторический оргазм. Но была уличена в сексуальном шулерстве, ибо под одеялом всегда играла краплеными картами.  На госэкзамене по научному коммунизму ее вычислил доцент-философ Панас Григорьевич Бибик. Презабавнейший старикан. Бывший полковник НКВД. После хрущевских зачисток притулился морочить головы студенчества утопическими бреднями Карла-Фридриха, называя философию – хвылософией, а метафизику – метахвызикой. Бибик, которому и самому досталось «на орехи» от прежних «партай геноссе», остался, тем не менее, убежденным дзержинцем, с холодной головой, горячим сердцем, и, учитывая возраст,  гранитной простатою.

«Розанчик, — плохо контролируя слюноотделение, разглядывал он нашу пышечку, в тесной розовой кофточке-самовязочкеке, короткой юбчонке, и ажурных колготках, — жаль, не тридцать восьмой, не то бы наши доблестные орлы так  тебя отделали, мопассановское отродье,  за пренебрежительное отношение к святыням – дыра б была насквозь»!

Выслушав терпеливо Ирочкин вагинальный писк по поводу ленинской «Кто такие друзья народа и как они воюют против социал-демократов», усмирив склерозированную плоть, но не классовое чутьё, хвылософ желчно произнес:  «Как же вы, сударыня,  с эдакими-то знаниями марксизма-ленинизма собираетесь людей врачевать»? И влепил ей «неудовлетворительно». Чем был весьма удовлетворен.

Проболтавшись год без диплома, Ира сдала-таки философию на «трояк», поведав интимным шёпотом в волосатое стариковское ушко, тому же Бибику, что  Аристотель, Платон, Кант и Шопенгауэр, были лишь златоустами и предтечами, подготовившими приход действительно внятной и  необходимой широким слоям населения мировоззренческой парадигмы.

Ирочка стала  патологоанатомом. Не из мизантропических соображений. Всё было предрешено. Её мама, папа, бабушка и дедушка также отказали себе в профессиональном удовольствии  общения  с живыми. Когда Иру спрашивали о  специальности, она не лукаво, с гордостью, отвечала: «Судмедэксперт»! И добавляла: «Я родилась и выросла в морге». Некоторые находили это остроумным. Но это была правдивейшая из правд. Посещай она  психоаналитика,  которого  вдруг сподвигло бы поинтересоваться  ее первым детским впечатлением,  он непременно услышал бы,  что  первый  «отпечаток» её памяти —  выглянувшая из-под зеленой клеенки синюшная, как баклажан,  нога, с неухоженными ногтями, татуировкой,  и тряпошным номерком на щиколотке. Сейчас многие маргиналы носят такое украшение.  Мама с папой частенько брали девочку на работу в «судебку». Маленькая  красавица-плюшечка с пунцовыми губками была дочерью полка. Большие, кадящие «Казбек»  дяди-санитары с волосатой грудью,  в забрызганных лизированной кровью фартуках до полу, угощали Иришку тянучками «Золотой ключик» и «Ирис-кис-кис». Девочке слышалось «Ирин-кис-кис».

Читать далее…




    Подписка
    Цитаты
    «Если вы заметили, что вы на стороне большинства, это верный признак того, что пора меняться».
    Марк Твен
    Реклама